Эмануил Ласкер: Больше четверти века на шахматном троне
Часть 1: Еврей из Берлина
Эмануил Ласкер родился 24 декабря 1868 года в городе Берлинхен, который сейчас называется Барлинек и находится на территории Польши, но тогда это была глухая прусская провинция, где единственным культурным событием считался приезд торговца скотом, а главным развлечением — наблюдение за тем, как соседская собака гавкает на луну. Отец его служил кантором в местной синагоге, дед был раввином, и если бы кто-то из прихожан рискнул предположить, что мальчик из этой семьи станет не религиозным деятелем, а человеком, который напишет свою алгебраическую теорему и будет двадцать семь лет править шахматным миром, его бы подняли на смех и посоветовали меньше пить. Но жизнь, как известно, не спрашивает разрешения у прихожан, и маленький Эмануил с детства проявлял характер, который к религии имел отношение только в одном аспекте — он спорил с той же страстью, с какой его дед спорил с раввинами соседней общины, но предметом его споров были не тонкости иудейского закона, а то, почему взрослые мужики не могут правильно оценить позицию в середине игры.
В одиннадцать лет его отправили в Берлин к старшему брату Бертольду, который должен был обеспечить ему образование, и Бертольд, будучи добропорядочным членом Берлинского шахматного общества, решил, что лучший способ наставить младшего на путь истинный — это показать ему, кто в семье главный в шахматы. Бертольд играл неплохо, но Эмануил, как выяснилось очень скоро, обладал способностью, которая превращает жизнь старших братьев в ад — он учился быстро, запоминал всё с первого раза и, главное, анализировал свои ошибки с такой дотошностью, что через пару недель Бертольд перестал выигрывать даже с форой. Эта история повторяется в шахматных биографиях с завидной регулярностью: старший брат показывает игру младшему, а потом внезапно обнаруживает, что создал монстра, который теперь будет портить ему настроение на всю оставшуюся жизнь.
Настоящая школа для Ласкера началась не в уютных клубных помещениях с их чопорными правилами и строгими дресс-кодами, а в берлинских кафе, где шахматы были не интеллектуальным досугом, а способом добыть деньги на обед, где играли люди, для которых проигрыш означал не уязвленное самолюбие, а пустой карман и холодный вечер, и где атмосфера была настолько далека от академической, что любой профессор из университета, зайди он туда, немедленно схватился бы за сердце. Ласкер окунулся в эту среду с головой, он играл в заведениях, где дым стоял стеной, где соперники не стеснялись в выражениях и где любой неверный ход мог стоить не только денег, но и, при определенных обстоятельствах, целости зубов. Эта школа, грубая и жесткая, воспитала в нем то, что потом назовут ласкеровским прагматизмом — он научился побеждать любыми способами, не гнушаясь позиционной возни, не стремясь к красивым жертвам и не обращая внимания на возмущенные взгляды любителей эффектных комбинаций, потому что красивая комбинация, как он скоро понял, не всегда кормит, а позиционное давление, скучное и методичное, приносит стабильный доход.
При всей своей погруженности в этот кафешный образ жизни Ласкер не забросил образование, он поступил на математический факультет Берлинского университета, и именно это сочетание — систематическое академическое мышление и жесткий практицизм уличного игрока — сформировало ту уникальную личность, которая через несколько лет заставит шахматный мир смотреть на него с уважением, смешанным с откровенной ненавистью. Математика дала ему структуру, понимание закономерностей и способность абстрагироваться от сиюминутных эмоций, а кафе — умение чувствовать противника, видеть его страхи и слабости и бить именно туда, где у него болит, даже если этот удар выглядит неэстетично с точки зрения чистых принципов. Ласкер стал первым, кто понял очевидную, но почему-то ускользавшую от остальных вещь: шахматы — это не наука и не искусство, это война, а на войне побеждает не тот, кто лучше знает теорию, а тот, кто лучше понимает человека напротив и готов использовать это знание без малейших колебаний.
Молодой Эмануил Ласкер. Еще не король, но уже будущий гений, в чьем взгляде сквозит острый ум и несокрушимая уверенность.
Его появление на серьезной шахматной арене в 1889 году было подобно взрыву, который никто не ждал — он выиграл берлинский турнир, затем победил в Бреслау, а потом отправился в Амстердам, где занял второе место, уступив только Берну, но опередив таких признанных мастеров, как Гунсберг и Мэзон, которые, вероятно, долго не могли понять, как какой-то студент без имени обошел их в турнирной таблице. Именно в Амстердаме Ласкер сыграл партию, которая навсегда вписала его имя в историю — против Иоганна Бауэра он пожертвовал двух слонов подряд, вскрыл позицию черного короля и заматовал соперника с такой каскадной атакой, что публика сначала онемела, а потом разразилась аплодисментами, хотя многие из этих зрителей до конца не поняли, что именно произошло. Эта комбинация, известная сегодня как «комбинация Ласкера» стала его визитной карточкой на раннем этапе карьеры и показала, что он способен не только на методичное давление, но и на тактический удар, когда ситуация требует от него риска.
После амстердамского успеха Ласкер вернулся в Берлин и устроил настоящий разгром местным корифеям — он вызвал на матчи фон Барделебена и Мизеса и разобрал их так уверенно, что ни у кого не осталось сомнений в его классе. Затем он отправился в Лондон, который в те годы был мировым шахматным центром, и там его звезда взошла окончательно — он выиграл два престижных турнира, а затем сыграл матчи против Джозефа Блэкберна, завершив их с результатом 6:0 при четырех ничьих, а потом и вовсе разгромил Генри Бёрда 5:0 без единой ничьей. Эти результаты говорили сами за себя: Ласкер был силой, с которой придется считаться всем без исключения, включая действующего чемпиона мира, который уже начинал коситься в его сторону с нехорошим предчувствием.
Именно тогда произошел эпизод, который много лет спустя будут вспоминать как классический пример шахматной спеси и ее закономерного наказания — Ласкер написал письмо Зигберту Таррашу, одному из сильнейших гроссмейстеров того времени, и предложил сыграть матч. Тарраш, человек с таким раздутым самомнением, что его хватило бы на нескольких европейских монархов, только что победил в Дрездене и пребывал в уверенности, что он является главным авторитетом в позиционной игре. Он ответил Ласкеру с холодным презрением: я готов играть с тобой не раньше, чем ты выиграешь крупный международный турнир, потому что я, видите ли, не размениваюсь на первых встречных выскочек.
Не получив матча с Таррашем, Ласкер в конце 1892 года принял решение, которое казалось многим авантюрой — он отправился в Соединенные Штаты, где шахматная жизнь била ключом и где европейские мастера пользовались таким уважением, что им готовы были платить за сеансы баснословные по тем временам деньги. Американские гастроли Ласкера превратились в триумф — в 1893 году он выиграл турнир мастеров в Нью-Йорке с результатом 13 побед из 13 возможных, без единой ничьей и без единого поражения, опередив ближайшего преследователя на четыре с половиной очка. После этого он сыграл матч с действующим чемпионом США Джексоном Шовальтером и выиграл его 7:3, и именно в Америке, доказав свой высочайший класс, Ласкер бросил вызов Вильгельму Стейницу, первому официальному чемпиону мира, создателю позиционной школы, человеку, который в свои пятьдесят восемь лет все еще был опасен.
Вырезка из немецкой газеты о матче Стейниц - Ласкер.
Стейниц, привыкший к тому, что молодые выскочки регулярно пытаются его свергнуть и всегда терпят неудачу, принял вызов, вероятно, полагая, что очередной математик из Германии не доставит ему особых хлопот и станет просто еще одной галочкой в его послужном списке. Матч за звание чемпиона мира проходил с 15 марта по 26 мая 1894 года в трех городах — Нью-Йорке, Филадельфии и Монреале, и регламент был классическим: играли до десяти побед, без ограничения количества партий. После шести партий счет был равным 2:2, и казалось, что Стейниц, несмотря на возраст и бессонницу, все еще способен дать бой, но седьмая партия стала переломным моментом — Ласкер переиграл старого чемпиона в его собственном позиционном стиле, и эта победа психологически сломала патриарха, который после этого начал играть как перворазрядники. Ласкер выиграл четыре партии подряд, решающее десятое очко добыл в девятнадцатой партии и завершил матч с общим счетом 10:5 при 4 ничьих.
Так двадцатипятилетний математик из Германии, выросший в дымных берлинских кафе и совмещавший академический ум с уличной жесткостью, стал вторым чемпионом мира по шахматам. Он уничтожил легенду, и теперь ему предстояло двадцать семь лет удерживать этот трон, сражаясь с новыми поколениями претендентов, которые будут считать, что старый король уже не способен защитить свою корону. Но они ошибались.
Часть 2: Монополия на трон
В 1894 году Эмануил Ласкер стал чемпионом мира, и реакция шахматной общественности была примерно такой же, как если бы на корпоративе внезапно объявили нового директора, которого никто не выбирал, но все делают вид, что так и было задумано. Стейниц, проигравший матч, естественно, списал всё на бессонницу, возраст и недомогание, и в этом не было ничего необычного, потому что проигравшие всегда списывают поражения на внешние факторы, будь то погода, неправильно выбранный отель или фаза луны, которая, по их мнению, не способствовала их концентрации. Тарраш, который еще в 1892 году с высокомерной улыбкой отказал Ласкеру в матче, заявив, что будет играть с ним только после того, как тот докажет свое право на матч победами в крупных турнирах, теперь просто делал вид, что никакого Ласкера не существует, и продолжал писать свои статьи про то, что настоящая сила — это теория, а не практика, и что его позиционная школа единственно верна, а всё остальное — это от лукавого. Пильсбери, молодой американец, который уже начал ходить в роли будущего чемпиона, смотрел на Ласкера с выражением, которое трудно описать иначе как смесь любопытства и легкого высокомерия, потому что он был уверен, что время работает на него, и что старый математик рано или поздно уступит дорогу молодым и амбициозным.
И вот, в 1895 году, подвернулся удобный случай проверить, насколько Ласкер действительно является чемпионом, а не просто везучим выскочкой, который воспользовался старческим маразмом Стейница. Турнир в Гастингсе собрал весь цвет мировых шахмат, и Ласкер приехал туда с температурой и остатками брюшного тифа, который подкосил его за несколько месяцев до этого, и его игра, мягко говоря, оставляла желать лучшего, потому что пытаться удерживать позиционное давление, когда у тебя внутри всё горит, а голова раскалывается на части, — это задача не для слабонервных. Тем не менее, он лидировал до последнего тура, и многие уже начали сомневаться в том, что болезнь может остановить этого человека, но в решающий момент его организм наконец решил, что хватит терпеть, и Ласкер проиграл Таррашу, скатившись на третье место, пропустив вперед Пильсбери и Чигорина.
Ласкер, справедливости ради, не стал жаловаться на здоровье и не стал требовать переигровки, он просто дождался конца 1895 года, приехал в Петербург на четверной турнир с участием Стейница, Пильсбери и Чигорина, и разобрал всех по косточкам с такой методичностью, что его соперники, вероятно, начали сомневаться, а стоило ли вообще приезжать. Пильсбери, юное дарование, который в Гастингсе был на коне, в Петербурге оказался на земле, и земля эта была жесткой и холодной, как петербургская погода в декабре, и он понял, что время работает не на него, а на Ласкера, и если тот не умрет от старости в ближайшие лет двадцать, то у него, Пильсбери, шансов стать чемпионом мира столько же, сколько у снеговика выжить в парной. Затем последовал матч-реванш со Стейницем в Москве, и это было уже не спортивное событие, а ритуальное убийство, потому что Ласкер выиграл 10:2, и Стейниц после этого поражения уже не оправился, он переключился на более привычные для себя занятия, начав бредить телепатическими проводами и невидимыми врагами, оставив шахматный мир в покое и сосредоточившись на том, что у него получалось лучше всего — на общении с психиатрами, которые, надо сказать, были в полном восторге от такого пациента, потому что он рассказывал им про ангелов, которые неправильно разыгрывают ладейный эндшпиль, и про Господа Бога, который, по его мнению, слишком рано выводит ферзя.
Ласкер же, окончательно расправившись со старым чемпионом в 1900 году отправился в Париж на международный турнир по круговой системе, где, среди прочих, приняли участие такие мастодонты, как Пильсбери, Мароци, Маршалл, Берн, Чигорин, Шлехтер, Яновский и показал там результат, который до сих пор выглядит как ошибка в протоколе: 14,5 очков из 16, опередив второго призера на два очка. Разница между ним и остальными была настолько велика, что даже самые ярые критики вынуждены были признать, что они имеют дело с явлением, выходящим за рамки обычного понимания шахмат.
И тут, когда шахматный мир уже приготовился к тридцатилетнему правлению этого монстра, Ласкер взял и ушел, потому что ему, видите ли, надо было защитить докторскую диссертацию по математике. Шахматный мир, привыкший к тому, что чемпион цепляется за свой трон зубами и ногтями, был шокирован таким заявлением, но Ласкер просто пожал плечами и отправился в Эрлангенский университет, оставив всех в недоумении, потому что для него шахматы были важны ровно до тех пор, пока они не начинали мешать его настоящим интеллектуальным интересам, а диссертация, как он считал, была важнее очередной победы над очередным претендентом, которых, судя по всему, должно было появиться еще немало.
Ласкер за партией с чемпионом США Фрэнком Маршаллом.
В 1904 году Ласкер вернулся в шахматы и сразу же проиграл турнир в Кембридж-Спрингсе американцу Фрэнку Маршаллу, который, естественно, воспринял это как знак свыше и начал громко заявлять о своих амбициях, публично обещая сбросить Ласкера с трона и самому стать чемпионом мира. «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе» - эта мысль вероятно прозрела в нём, когда в 1907 году он так и дождался матча и Фрэнк попал под поезд — Эмануил выиграл матч 8:0 при семи ничьих, не дав сопернику ни одной победы, и Маршалл, который до этого считал себя будущим чемпионом, вдруг осознал, что он разобран на запчасти, как старая дряхлая гужевая повозка, и что его амбиции были основаны на фундаменте, строители которого экономили на цементе.
Затем наступила очередь Тарраша — того самого, который в 1892 году с презрением отказал Ласкеру в матче, заявив, что тот должен сначала доказать свое право на матч победами в турнирах, а теперь Тарраш понял, что ему придется встретиться с человеком, которого он когда-то обидел, и это осознание, вероятно, не добавляло ему спокойствия. Матч 1908 года стал идеологической битвой между прагматичным Ласкером и догматичным Таррашем, который верил только в чистые принципы и считал, что его теория единственно верна и непогрешима. Ласкер выиграл 8:3 при пяти ничьих, и Тарраш, этот великий теоретик, оказался бит.
Матчи с Яновским в 1909 и 1910 годах были уже просто издевательством — Ласкер выиграл 7:1, а потом, когда уязвлённый россиянин попросил реванш успокоил того выиграв матч со счётом 8:0, и Яновский, который пытался атаковать с такой же страстью, с какой его соотечественники пытались строить коммунизм в других странах, каждый раз разбивался о позиционную стену, которую Ласкер воздвигал с непоколебимым спокойствием человека, которому давно уже не нужно доказывать свою силу, потому что она очевидна для всех, включая самых ярых скептиков. Но самым тяжелым испытанием для Ласкера стал матч с Шлехтером в 1910 году, который был самым опасным соперником Ласкера за всю его карьеру. Шлехтер, австриец по происхождению, известный своим феноменальным оборонительным мастерством, умел защищаться так, как будто его фигуры были сделаны из бетона, а эндшпиль для него был родным домом, где он чувствовал себя увереннее, чем в собственной гостиной. Матч сократили до десяти партий, и Шлехтер повел в счете, создав для Ласкера ситуацию, в которой любой нормальный человек начал бы паниковать. Но Ласкер не был нормальным человеком — в последней партии, когда Шлехтер имел выигранную позицию и весь мир уже готовился к смене чемпиона, Шлехтер не выдержал нервного напряжения, совершил ошибку, и Ласкер спасся, закончив матч вничью 1:1 при восьми ничьих и сохранив титул.
Ласкер играет с Таррашем в окружении будущих и действующих королей шахмат — Алехина, Капабланки и Маршалла.
В 1914 году в Петербурге состоялся турнир, который должен был определить, кто станет следующим чемпионом мира, и главным претендентом был молодой кубинец Хосе Рауль Капабланка, который к тому моменту не проигрывал уже три года и считался непобедимым. Капабланка был молод, свеж, он не проигрывал с 1911 года, и многие считали, что Ласкер просто сдаст позиции без боя, потому что старый король уже не способен защищать свою корону от нового поколения. В предварительном раунде Капабланка опережал Ласкера на полтора очка, и казалось, что всё идет по плану смены власти, и уже начали появляться статьи о том, как молодой кубинец свергнет старого математика. Но в финале, когда играли только пять сильнейших, Ласкер сделал нечто невероятное — он набрал 7 очков из 8, разгромив всех соперников, включая самого Капабланку, которого переиграл в сухой позиционной манере, показав, что его машинная игра против старого мошенника, который знает все уловки, не работает. Ласкер доказал, что возраст для него — не помеха, а повод поиздеваться над молодыми, и что его ресурсы далеко не исчерпаны, и даже в сорок пять лет, даже против молодых гениев, умеющих считать на десять ходов вперед, он остается тем, кого победить невозможно.
Именно после Петербурга Ласкер выдал свою знаменитую фразу: «На шахматной доске лгут и притворяются». В этой фразе, если вдуматься, была вся его суть — он никогда не верил в чистую игру, в теорию, в принципы, в то, что шахматы — это наука или искусство. Для него это была война, а на войне все средства хороши, и если нужно притвориться, что у тебя плохая позиция, или сделать вид, что ты боишься, или наоборот, показать, что тебе всё равно, — он делал это без колебаний, потому что понимал, что соперник, который видит перед собой не человека, а логический автомат, начинает сомневаться, и сомнения — это уже половина победы. Он был стар, опытен, циничен и прагматичен, и эти качества позволяли ему выигрывать у тех, кто был моложе, быстрее и, казалось бы, талантливее, потому что он играл не против фигур, а против человека, который сидит напротив, и знал, что каждый человек имеет слабости, даже если он не проигрывал три года.
А теперь тезисно итоги ключевых матчей Ласкера в 1907-1910 годах:
Матч с Маршаллом (1907): Победитель Кембридж-Спрингса вызвал чемпиона на матч. Результат был сокрушительным: Ласкер выиграл матч до 8 побед, не проиграв ни одной партии: +8 -0 =7. Он показал, что его турнирная неудача в разовой личной встрече была лишь случайным сбоем.
Матч с Таррашем (1908): Наконец-то состоялся матч с тем, кто когда-то отказал ему в поединке. Ласкер победил с еще более сухим счетом: +8 -3 =5. После седьмой партии он вел 5-1 по победам, не оставив Таррашу ни малейшего шанса. Это было торжество его философии борьбы над сухой теорией.
Матчи с Яновским (1909, 1910): Давид Яновский, талантливый, но нестабильный атакер, дважды пытался бросить вызов Ласкеру. Оба матча закончились разгромом: сначала +7 -1 =2 в матче из 10 партий, а затем +8 -0 =3 в матче до 8 побед. Ласкер безжалостно эксплуатировал его позиционную слабость.
Матч с Шлехтером (1910): Это была самая опасная и драматичная защита титула. Карл Шлехтер был известен своим феноменальным оборонительным мастерством. Из-за финансовых проблем матч сократили до 10 партий, что было на руку претенденту. В последней партии в тяжелейшей, напряженной борьбе Шлехтер получил выигранную позицию, но в критический момент не выдержал нервного напряжения и упустил победу, позволив Ласкеру спастись. Матч закончился вничью (+1 -1 =8), и титул остался за чемпионом.
Но к 1914 году на горизонте уже сгущались не только фигуры нового поколения, но и реальная война, которая на четыре года прервет шахматную жизнь, заставит Ласкера бежать из Германии и, в конце концов, приведет к его поражению в Гаване, где Капабланка возьмет реванш за Петербург, но возьмет его не потому, что стал сильнее, а потому, что время работает против Ласкера, и старость, как бы ты ни был талантлив, всё равно побеждает. Но пока, в 1914 году, Ласкер был королем, и его корона сидела на нем так же уверенно, как сигара в его зубах, и казалось, что ничто не может свергнуть его с трона.
Часть 3: Война и мир
Первая мировая война, начавшаяся летом 1914 года, оборвала шахматную жизнь в Европе так же резко, как удар молнии обрывает радиопередачу. Турниры отменили, матчи перенесли на неопределенный срок, а шахматисты разъехались по своим странам, чтобы воевать или пережидать этот кошмар в тылу. Ласкеру, который к тому моменту жил в Германии и считал ее своим домом, пришлось несладко — он был немцем по паспорту, но евреем по происхождению, и эта двойственность в те годы была, мягко говоря, не самым удобным положением для человека, который привык к тому, что его ценят за интеллект, а не за происхождение.
Он остался в Берлине, где мог играть только во внутренних турнирах, потому что международные соревнования были под запретом, а его здоровье, и без того не идеальное, начало сдавать из-за постоянного стресса и неопределенности. В 1916 году он выиграл 5:0 в небольшом матче против Тарраша, который, в отличие от их матча 1908 года, не имел никакого значения для титула, а был просто разминкой для двух стареющих гроссмейстеров, которые не знали, чем себя занять в этом безумном мире. В 1918 году он выиграл маленький турнир в Берлине с участием Тарраша, Рубинштейна и Шлехтера, но это были уже не те баталии, что в Петербурге или Париже — скорее, встречи ветеранов, которые пытались сохранить видимость игры, пока вокруг них рушилась старая Европа.
Однако главная проблема для Ласкера была не в отсутствии турниров, а в том, что его главный претендент, Хосе Рауль Капабланка, эти годы провел в нейтральных Соединенных Штатах, где спокойно играл, выигрывал, набирал форму и не старел, потому что, в отличие от Ласкера, у него не было ни войны, ни беженства, ни необходимости думать о том, доживет ли он до следующего года. Капабланка, который в 1911 году уже бросал вызов Ласкеру и получил отказ из-за разногласий по условиям матча, теперь, в 1919 году, когда война закончилась, снова начал намекать на то, что пора бы уже старому чемпиону освободить место для молодого и талантливого кубинца, который не проигрывает с 1916 года и вообще считает себя непобедимым.
Переговоры о матче длились больше года — Ласкер пытался выторговать себе более выгодные условия, но Капабланка стоял на своем, и в итоге Ласкер сделал нечто такое, что шахматный мир до сих пор не может переварить, как неудачно поданный обед в ресторане: в июне 1920 года он публично заявил, что отказывается от звания чемпиона мира в пользу Капабланки.
Исторический момент. Матч в Гаване 1921 года, где «железная» логика Капабланки встретилась с непоколебимой волей Ласкера.
Это было странное решение, потому что Ласкер, который двадцать семь лет держал корону, вдруг просто взял и отдал ее, как ненужную вещь, и шахматный мир, естественно, не понял, что происходит. Сам Ласкер объяснил это тем, что шахматная общественность не поддержала его условия, что он устал и что Капабланка, дескать, заслужил титул своим мастерством — но за этим стояло что-то другое. Возможно, Ласкер просто не хотел рисковать и проигрывать в матче, возможно, он понимал, что его шансы против молодого кубинца ничтожно малы, но он не мог признаться в этом открыто, потому что это выглядело бы как трусость. А передача титула, хотя и странная, позволяла ему сохранить лицо — он не проиграл, он добровольно ушел, и в этом было что-то от его обычного притворства, которым он так гордился.
Но шахматный мир не принял его отречения — все хотели матч, и под давлением общественности и щедрого финансового предложения из Гаваны (двадцать тысяч долларов — по тем временам огромные деньги) Ласкер согласился сыграть. Однако теперь он шел на матч уже не как чемпион, а как экс-чемпион — формально титул уже принадлежал Капабланке, и Ласкер должен был отвоевывать его обратно. Это был странный, нелогичный ход, который показывал, что Ласкер уже устал от этой борьбы и играет скорее из чувства долга, чем из желания побеждать.
Матч начался в Гаване 15 марта 1921 года и с самого начала стал для Ласкера большим испытанием. Климат Кубы, с его невыносимой жарой и влажностью, оказался для пожилого европейца настоящим адом — он не мог спать, не мог нормально думать, и, по его собственным словам, каждая партия превращалась в борьбу не с Капабланкой, а с собственным организмом, который отказывался работать в таких условиях. Капабланка, напротив, чувствовал себя как рыба в воде — он был кубинцем, жара для него была родной стихией, и он, молодой и полный сил, просто переигрывал Ласкера в позиционных партиях, которые тот сам же и создал.
Первые четыре партии закончились вничью, но затем, явно уступая молодому оппоненту в выносливости, Ласкер стал рассыпаться и проиграл в 5-й, 10-й, 11-й, 14-й партии. Ласкер сдал матч при счете 0:4 по победам при десяти ничьих. Ласкер, вернувшись в Европу, не делал публичных заявлений, не жаловался на жару и не искал оправданий — он просто признал, что проиграл, и отошел в сторону как человек, который осознаёт, что ему больше нечего доказывать.
Некоторые шахматные историки до сих пор спорят о том, можно ли считать этот матч настоящим поражением Ласкера, или это была просто сдача позиций из-за того, что он устал от шахмат и хотел заниматься чем-то другим. Но факт остается фактом: Ласкер потерял корону, которую держал двадцать семь лет, и это был самый длительный срок правления в истории шахмат, который никто не превзошел и не превзойдет, потому что в наше время чемпионы меняются чаще, чем погода в Петербурге, и никто не держится за свой трон так долго, как этот старый математик, который начал свою карьеру в дымных берлинских кафе и закончил ее в гаванской жаре, сдавшись не Капабланке, а собственной старости.
Анализ поражения: Почему пал титан?
Причины поражения Ласкера комплексны и выходят за рамки чисто шахматных факторов:
Возраст и физиология: 52 года против 32 лет. В матче-марафоне это было решающим преимуществом Капабланки. Тропический климат усугубил этот разрыв.
Потеря практики: Вынужденный пятилетний перерыв в борьбе на высочайшем уровне (с 1914 по 1921 год) не прошел даром. Капабланка же за эти годы не прекращал играть.
Психологический тупик: Весь арсенал ласкеровской психологической войны оказался бесполезен против «шахматного робота». Капабланка не поддавался на давление, играя с холодной, нечеловеческой объективностью.
Шахматный прогресс: Стиль Капабланки, построенный на безупречной технике и профилактике, был логичным развитием идей Стейница и в чем-то даже антитезой сложной, «грязной» борьбе Ласкера. Капабланка представлял собой следующую эволюционную ступень.
Отсутствие мотивации: Глубоко внутри Ласкер, возможно, уже смирился с неизбежным. Его «отречение» говорит о том, что он сам чувствовал: его время ушло.
Часть 4: Феникс из пепла
Поражение в Гаване многие восприняли как финальный аккорд карьеры Ласкера — старый чемпион, которому уже перевалило за пятьдесят, сдал позиции молодому кубинцу и теперь, казалось, должен был тихо уйти в тень, писать мемуары и изредка давать интервью журналистам, которые будут вспоминать его великое прошлое с ностальгической грустью. Но Ласкер, как выяснилось, не был согласен с этим сценарием.
В 1924 году в Нью-Йорке состоялся турнир, который собрал сильнейших шахматистов того времени — самого Капабланку, который после Гаваны считался непобедимым, молодого амбициозного Алехина, который уже начал поглядывать на кубинца с нехорошим прищуром, и других гроссмейстеров, которые хотели доказать, что они не хуже этих двоих: Мароци, Рети, Боголюбов, Маршалл, Тартаковер, Яновский и др. Ласкера на этот турнир пригласили скорее из уважения к его заслугам, чем из расчета на то, что он сможет составить конкуренцию молодым волкам, и многие считали, что он приедет, займет место где-то в середине таблицы и будет доволен тем, что его вообще вспомнили.
Но Ласкер, который всегда любил удивлять публику, сделал нечто невероятное — с самого старта он захватил лидерство и удерживал его до самого конца. Он играл с той же холодной эффективностью, с какой он играл в свои лучшие годы, и его победа на этом турнире стала настоящим шоком для всего шахматного мира, который уже успел похоронить старого чемпиона и теперь вдруг обнаружил, что он не просто жив, а еще и способен побеждать тех, кто считался его преемниками.
Сеанс одновременной игры в Москве в 1925 году.
Эта победа стала символом возвращения Ласкера в большой шахматный мир и доказательством того, что даже в свои пятьдесят шесть лет он оставался одним из сильнейших игроков планеты, с которым нужно считаться всем без исключения.
Через год, в 1925 году, Ласкер отправился в Москву на очередной международный турнир, куда он прилетел живой легендой, и его прибытие в Советский Союз был воспринят как событие государственного значения. В Москве он не только играл, но и давал сеансы одновременной игры, общался с местными шахматистами и даже снялся в эпизоде фильма «Шахматная горячка».
Турнирно всё складывалось для него удачно, он боролся за первое место с Ефимом Боголюбовым, который в те годы был одним из сильнейших шахматистов мира, и казалось, что Ласкер снова может выиграть крупный турнир, как в Нью-Йорке. Но в 12-м туре случилась одна из самых странных партий в его карьере — против мексиканского мастера Карлоса Торре он имел абсолютно выигранную позицию, но вдруг совершил ряд ошибок и позволил сопернику провести блестящую комбинацию с жертвой ферзя, которая вошла в историю как «мельница Торре».
Во второй половине турнира он проиграл еще одну партию и в итоге занял второе место, хотя и опередил Капабланку на пол-очка, что для 66-летнего человека было, мягко говоря, выдающимся результатом. Но сам Ласкер был недоволен своим выступлением и воспринял это как повод задуматься о том, стоит ли продолжать играть на таком высоком уровне, или пора уже уступить дорогу молодым.
Вскоре после этого случился эпизод, который Ласкер воспринял как личное оскорбление — организаторы супертурнира в Нью-Йорке 1927 года не пригласили его, объяснив это тем, что они хотят собрать только сильнейших действующих игроков, и что Ласкер, при всем уважении к его прошлому, уже не входит в их число. В том супертурнире приняли участие всего 6 человек: Капабланка, Алехин, Маршалл, Видмар, Шпильман, Нимцович.
В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, и для Ласкера, еврея по происхождению и интернационалиста по убеждениям, это стало личной катастрофой — он был вынужден бежать из страны, которая была его домом на протяжении десятилетий, и вместе с женой Мартой перебрался сначала в Великобританию, а затем, в 1935 году, принял приглашение советского правительства и переехал в СССР. Ему предоставили должность в Математическом институте АН СССР и все условия для жизни, и это было, вероятно, самым странным поворотом в его биографии, потому что Ласкер, который всегда был сторонником свободы и индивидуализма, вдруг оказался в стране, где свобода была понятием условным.
И здесь в СССР во втором Московском международном турнире 1935 года он в свои шестьдесят шесть лет, не проиграл ни одной партии, набрав 6 побед и 13 ничьих, и заняв третье место, уступив только Ботвиннику и Флору, но опередив самого Капабланку на пол-очка. Это был результат, который не поддавался никакой логике, и пресса всего мира писала о нем как о чуде, которое невозможно объяснить с точки зрения обычной человеческой физиологии, потому что человек в таком возрасте просто не может играть на таком уровне.
Свой последний крупный турнир Ласкер сыграл в 1936 году в Ноттингеме, где за одним столом собрались пять чемпионов мира — действующий Эйве, экс-чемпионы Ласкер, Капабланка, Алехин и будущий чемпион Ботвинник. Это был уникальный турнир, который показал, что шахматная элита все еще жива, несмотря на войны, революции и политические потрясения. Ласкер занял там 7-8 места из 15, что для его возраста было вполне достойным результатом, и это был его последний большой турнир, потому что мир готовился к новой войне.
В 1937 году Ласкеры уехали из СССР в США, и это был еще один загадочный поворот в его жизни — официально они поехали к родственникам, но есть версия, что Ласкер, видя разворачивающиеся в Советском Союзе репрессии, решил не возвращаться, потому что для человека, ценящего личную свободу, жизнь в тоталитарном государстве была невозможна. Так начался его последний, американский период жизни — период, когда он уже не играл в турнирах, но продолжал заниматься шахматами, математикой и философией.
Часть 5: Шахматы как философия
Эмануил Ласкер перебрался в Соединенные Штаты в 1937 году, и этот переезд стал завершающей главой его долгой и бурной жизни, которая вместила в себя столько событий, что хватило бы на десяток обычных человеческих судеб. Ему было почти семьдесят, он был болен, у него не было денег, и если бы не его жена Марта, которая таскала его по миру как цирковой багаж, он бы, наверное, давно осел где-нибудь в европейском захолустье и доживал свой век в нищете и забвении.
В Нью-Йорке он поселился в скромной квартире, которая больше напоминала кабинет старого профессора: книги, бумаги, шахматные доски, сигары — вот и все его имущество, и если бы вы зашли к нему в гости, вы бы увидели старого, уставшего человека с острым взглядом и вечной сигарой в зубах, который сидит за столом и что-то записывает в свой блокнот, не обращая внимания на внешний мир. Ласкер периодически появлялся в полупрофессиональных турнирах и в сеансах одновременной игры. В Чикаго в 1938 году он показал результаты, которые даже для молодого гроссмейстера были бы впечатляющими, а для человека в семьдесят лет они казались просто невероятными: двадцать одна победа при одном поражении и пяти ничьих, а затем двадцать три победы при двух ничьих, и эти цифры говорили сами за себя, хотя никто из зрителей, которые приходили на эти сеансы, не осознавал, что они присутствуют при последнем триумфе старого короля, который уже через несколько лет умрет в полной безвестности.
В 1940 году он начал показательный матч с Фрэнком Маршаллом, тем самым американцем, которого он разгромил в 1907 году, и который теперь сам был уже стареющим ветераном, но все равно хотел проверить, осталось ли что-то от старого льва. Ласкер, который к тому времени уже страдал от почечной инфекции, согласился на этот матч, возможно, из чувства ностальгии. После двух партий он был вынужден прекратить матч из-за резкого ухудшения здоровья, и это стало его последним официальным выступлением.
Эмануил Ласкер умер 11 января 1941 года в нью-йоркском госпитале «Маунт-Синай», и его уход прошел почти незамеченным для широкой публики, которая в тот момент была занята куда более важными вещами — например, подготовкой к войне с нацисткой Германией, которая уже начала кровавую бойню в Европе.
Ласкера похоронили на еврейском кладбище Бет-Олом в Квинсе, Нью-Йорк, и его могила, если вы когда-нибудь решите ее посетить, выглядит так же скромно, как и вся его жизнь в последние годы. Никаких тебе памятников с шахматными фигурами, никаких фанфар, никаких табличек с перечислением заслуг — просто камень с его именем и датами жизни, который стоит среди сотен таких же камней, под которыми лежат другие эмигранты, тоже бежавшие от нацизма и тоже умершие в изгнании.
Но наследие Ласкера не ограничивается его могилой или списком его побед — оно гораздо шире, и оно продолжает жить в нескольких сферах. В математике, например, его имя навсегда останется благодаря теореме Ласкера-Нётер, которую он разработал в начале двадцатого века и которая стала фундаментальным результатом в коммутативной алгебре. Эта теорема изучается студентами-математиками по всему миру, и большинство из них даже не подозревают, что ее автор был еще и шахматным чемпионом, который проводил вечера в дымных берлинских кафе.
В шахматах наследие Ласкера не менее значительно — его «Учебник шахматной игры» до сих пор считается классикой, и его подход к игре, основанный на психологии и прагматизме, повлиял на несколько поколений шахматистов, которые учились у него не столько конкретным ходам, сколько философии игры. Его знаменитая фраза «На шахматной доске лгут и притворяются» стала крылатой, и ее до сих пор цитируют те, кто хочет подчеркнуть, что шахматы — это не просто логическая игра, а поле битвы, на котором побеждает не тот, кто лучше знает теорию, а тот, кто лучше понимает человека напротив.
В философии его наследие менее известно, но не менее значительно — его книга «Борьба», в которой он попытался описать законы конфликта, применимые к чему угодно, от шахмат до бизнеса и политики, до сих пор читается теми, кто интересуется теорией игр и стратегией. Ласкер рассматривал любую борьбу как процесс, управляемый определенными законами, и его идеи о «энергии» борьбы, о моральных факторах и о том, что победа достигается не только ресурсами, но и волей, были настолько опережающими свое время, что их до сих пор изучают в контексте современной теории конфликтов. Он, конечно, не был бы так популярен, как Клаузевиц или Макиавелли, но его подход к борьбе был уникальным именно потому, что он сам был практиком — он сам прожил свою жизнь в постоянной борьбе, и это придавало его идеям ту убедительность, которую невозможно подделать.
Отдельно стоит упомянуть его изобретение — игру «Ласка», которую он придумал в 1911 году и которая сочетает в себе элементы шахмат и шашек, но на уникальной доске с оригинальной механикой формирования колонн из фигур. Эта игра, хоть и не стала массовой и не принесла ему денег или славы, является памятником его неукротимой потребности создавать новое, систематизировать и искать закономерности.
Ласкер прожил долгую жизнь, и в этой жизни было много всего — взлеты и падения, победы и поражения, слава и изгнание. Он умер в изгнании, далеко от Германии, где родился, от России, где нашел временное пристанище, и от Гаваны, где потерял корону. Он не оставил после себя ни состояния, ни дома, ни наследства, которое можно было бы поделить. Только книги, партии, статьи и теорема в математике, которую изучают студенты, не подозревая, что её автор мог одновременно держать в голове три варианта эндшпиля и философский трактат о природе борьбы.
Еврейское кладбище Бет Олом в Квинсе, Нью-Йорк, США.
Ласкер ушёл, но его идеи остались — в книгах, партиях, теоремах. В том числе и в подходе, который мы используем в обучении. Тот же прагматизм, та же работа над ошибками, то же понимание, что шахматы — это не только ходы, а человек напротив. Если вам интересно, как это работает на практике, — запишитесь на бесплатный пробный урок.
Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»