Хосе Рауль Капабланка: история кубинца, побеждавшего интуицией

Часть 1: Чемпион без учебников

Хосе Рауль Капабланка появился на свет в Гаване 19 ноября 1888 года, в семье офицера испанской армии, и его жизнь могла бы сложиться вполне предсказуемо — военная карьера, служба в колониальных войсках, может быть, участие в каких-нибудь сомнительных военных кампаниях в тех краях, где испанская корона пыталась удержать остатки своего величия, если бы не шахматы. Отец играл по вечерам с сослуживцами, сын смотрел, и на третий день, вместо того чтобы отрабатывать строевой шаг или заучивать устав, четырёхлетний Капабланка уже указывал родителю на ошибки в его партиях. К вечеру того же дня он сел за доску и обыграл отца, который, надо полагать, испытал смешанные чувства: гордость за сына перемешалась с лёгким раздражением от того, что его только что разобрал ребёнок, даже не умеющий толком читать. В этой истории, которую сам Капабланка позже с удовольствием пересказывал в интервью, есть доля самопиара, но она слишком хорошо ложится в общий портрет человека, который с раннего детства воспринимал шахматы не как науку, а как естественный язык, на котором он заговорил раньше, чем научился связывать слова в предложения.

Отец, заметив, что сын выигрывает у тех, кто тратил на шахматы годы, привёл его в гаванский шахматный клуб. Там пятилетний Капабланка играл с опытными мастерами и, даже периодически побеждал, получая фору в ферзя. Жан Таубенгауз, европейский мастер, гастролировавший по Кубе, с улыбкой вспоминал, что он был тем человеком, который давал вперёд ферзя Капабланке, и это воспоминание стало его личной реликвией, потому что он мог похвастаться тем, что проиграл будущему чемпиону мира. Восьми лет от роду Капабланка уже соревновался с сильнейшими игроками Кубы и уступил только чемпиону страны Хуану Корсо, и это поражение, если его можно так назвать, было скорее случайностью, чем закономерностью, потому что мальчик, не открывавший ни одного учебника, играл на равных с теми, кто посвятил шахматам десятилетия.

Будущий чемпион мира в детстве. Уже в 4 года он безошибочно угадывал правила шахмат, лишь наблюдая за игрой отца.

В 1901 году, когда Капабланке было двенадцать, он сыграл матч за звание чемпиона Кубы с тем самым Корсо, который когда-то его обыграл. Корсо выиграл две партии и, вероятно, уже мысленно прикидывал, как будет праздновать свою лёгкую победу над мальчишкой, который слишком рано возомнил себя взрослым. Но Капабланка, впоследствии, выдал шесть ничьих подряд, а затем выиграл четыре партии, превратив предполагаемую прогулку чемпиона в публичную порку. После этого матча Корсо, говорят, долго не мог прийти в себя, и, возможно, впервые задумался о том, чтобы сменить профессию — например, заняться чем-то более спокойным, вроде выращивания табака или торговли ромом, потому что шахматы для него перестали быть просто игрой и превратились в напоминание о том, что существует уровень мастерства, недостижимый для обычного человека. Капабланка, в свою очередь, получил очередное подтверждение своей избранности, и это подкрепило в нём ту самую уверенность, которая позже сыграет с ним злую шутку, но в тот момент он был ещё слишком молод, чтобы задумываться о последствиях.

В 1904 году он переехал в Нью-Йорк, чтобы учиться в частной школе и, возможно, поступить в Колумбийский университет, но его настоящим университетом стал Манхэттенский шахматный клуб, где он быстро стал своим человеком. Формально он числился студентом, но его образование ограничивалось анализом партий и игрой на ставку, а лекции по химическому машиностроению он посещал ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы его не объявили пропавшим безвести. Интересно, что помимо шахмат, Капа увлекался бейсболом и, по некоторым сведениям, выбрал Колумбийский университет в том числе из-за сильной бейсбольной команды. Эта страсть к спорту говорит о его разносторонности — он не был затворником, целиком поглощённым 64 клетками. Хосе оставил университет в 1908 году, и это решение, вероятно, не стало неожиданностью для тех, кто знал его по клубу — он уже тогда играл на уровне, который позволял ему обыгрывать сильнейших игроков Америки, и диплом инженера ему лишь мог пригодиться разве, что как очередной листок для записи партий. В 1909 году он сыграл матч с Фрэнком Маршаллом, который тогда был чемпионом США и считался одним из сильнейших шахматистов мира. Капабланка выиграл 8:1 при 14 ничьих, и этот результат стал сенсацией, потому что двадцатилетний кубинец, о котором в Европе почти ничего не слышали, разгромил признанного мастера и теоретика.

Капабланка в начале карьеры. За внешней легкостью скрывалась феноменальная работа ума, принесшая ему первые крупные победы.

В 1911 году он поехал в Европу. В Сан-Себастьяне организаторы изначально не хотели регистрировать его на турнир, потому что некоторые участники считали, что у него недостаточно регалий для такого уровня, и вообще этот латинос, вероятно, шёл в своё посольство, но случайно ошибся дверью. Однако Капабланка сыграл так, что уже в первом туре разгромил своего главного критика Осипа Бернштейна, а в итоге разделил первое место с Акибой Рубинштейном и по дополнительным показателям стал победителем. Сразу после турнира находясь в эмоциональном подъёме он начал обсуждать матч с Ласкером, однако переговоры растянулись на годы, превратившись в затяжную дипломатическую дуэль, в которой обе стороны проявили чудеса упрямства.

В 1914 году в Петербурге состоялся турнир, который вошёл в историю как «битва титанов». Капабланка выиграл предварительный этап, опередив Ласкера на полтора очка, и уже начались разговоры о том, что старый король вот-вот падёт, но Ласкер в финальном этапе вернул себе лидерство, показав, что его чемпионское чутьё не пропало с годами. Капабланка занял второе место, но разрыв между ним и третьим призёром, Александром Алехиным, был настолько большим, что ни у кого не осталось сомнений: главное противостояние в шахматном мире будет между Капой и Ласкером. Однако впереди была война, которая на несколько лет заморозила все планы, и Капабланка вернулся в Нью-Йорк, где начал свою знаменитую беспроигрышную серию, которая продолжалась с 1916 по 1924 год.

В 1918 году он сыграл партию против Маршалла, в которой американец применил свою коронную «атаку Маршалла» — дебютный вариант в испанской партии, над которым он работал девять лет. Капабланка, увидев новинку за доской, потратил чуть больше часа на анализ, а затем разгромил Маршалла, показав, что даже тщательно подготовленная ловушка не работает против человека, который видит доску насквозь.

После этой партии Капабланка, вероятно, укрепился в мысли, что подготовка — это удел тех, у кого нет его природного дара, и по большому счёту оказался прав. Но пока он пребывал в нирване в Нью-Йорке, в Европе уже рос человек, который превратил подготовку к шахматам в религию — Александр Алехин. Тот, как маньяк-следопыт с дотошностью офицера комитета госбезопасности, собирал в досье партии Капабланки, анализировал его стиль, по крупицам искал слабые места и методично готовился к их встрече, о которой Капабланка даже не подозревал. Он думал, что его главный враг — это Ласкер, и что после победы над ним его царствие будет бесконечным. Но 1921 год принёс ему корону, а 1927-й — встречу с Алехиным, после которой его жизнь разделилась на «до» и «после». Но об этом — в следующей части.

Часть 2: Корона, за которую не надо платить

Итак, 1921 год. Гавана. Жара, пальмы, влажность, превращающая воздух в мокрое одеяло, и Эмануил Ласкер, который в свои пятьдесят два выглядит так, будто его уже дважды хоронили, но он оба раза не явился на церемонию, потому что у него была подписана книга или просто не было настроения умирать. Чемпион мира, философ, математик, еврей из Берлина, удерживавший шахматный трон двадцать семь лет — дольше, чем кто-либо до и после, — приехал на Кубу добровольно, и в этом не было ни капли героизма, а только холодный расчёт, потому что двадцать тысяч долларов призового фонда — это аргумент, который перевешивает любые принципы, даже философские. Ласкер потерял сбережения в Первой мировой, и шахматы для него в тот момент были не столько спортом, сколько способом конвертировать интеллект в валюту, а Гавана предложила столько, что отказываться было бы глупо даже для человека с докторской степенью по математике. Он подписал контракт, и почти сразу понял, что подписал себе билет в ад, где вместо серы и огня — кубинская влажность девяносто процентов и температура, при которой даже мысли начинают плавиться, не говоря уже о шахматных комбинациях.

Справедливости ради, Ласкер не хотел играть этот матч с самого начала. Годом ранее он публично отрёкся от короны, заявив, что передаёт титул Капабланке не за формальный вызов, а за выдающееся мастерство, и эта красивая формулировка должна была выглядеть как жест великодушия, но любой, кто хоть немного знал Ласкера, понимал, что старый чемпион просто не хотел тащиться через океан ради того, чтобы какой-то кубинец с идеальным пробором разобрал его на сувениры прилюдно. Это был бы не матч, а публичная порка, и Ласкер, при всём его философском спокойствии, не горел желанием становиться экспонатом в музее собственного падения, но когда Гавана насыпала столько долларов, что даже философы теряют принципы, он согласился, и через месяц уже сидел за доской в переполненном зале, обливался потом и пытался вспомнить, зачем он вообще это затеял, потому что ответа на этот вопрос у него, кажется, не было, кроме одного — деньги, деньги и ещё раз деньги.

Капабланка с Ласкером - матч в Гаване.

Матч игрался до четырёх побед, и ничьи не считались, что для Ласкера было дополнительным издевательством, потому что он всегда славился способностью выжимать ничьи из безнадёжных позиций, а тут его главная суперсила становилась бесполезной, как зонтик во время урагана. Первые четыре партии закончились вничью, и в зале повисла та самая вязкая тишина, когда никто не хочет рисковать, и Ласкер, глядя на доску, начинал верить, что он ещё может удержаться, что его знаменитая интуиция не заржавела окончательно, что он ещё способен удивить этого самоуверенного кубинца. Но в пятой партии что-то сломалось, и дело было не в игре Ласкера — он играл так же, как всегда, — а в нём самом, потому что кубинский климат делал своё чёрное дело, высасывая силы быстрее, чем любой соперник, и превращая каждый ход в мучительное усилие. Капабланка, напротив, чувствовал себя как рыба в аквариуме, и он не делал вообще ничего героического — просто ждал, как удав, который смотрит на кролика и знает, что время работает на него, играл в защите, не лез в атаку, не рисковал и не делал ничего такого, что могло бы войти в учебники по шахматной эстетике, но при этом каждый его ход был правильным, и это было страшнее любых эффектных жертв.

Десятая партия, одиннадцатая, четырнадцатая — Капабланка выигрывал без блеска, без театральности, просто делал правильные ходы один за другим, как машина, которая знает, что соперник рано или поздно ошибётся, потому что у машины бесконечное терпение, а у соперника — конечный запас нервных клеток, и Ласкер ошибался, и в четырнадцатой партии он совершил нечто настолько глупое, что даже его самые ярые поклонники не могли найти оправдания, потому что это была одноходовая ошибка, которую студенты-первокурсники разбирали бы на семинарах с чувством неловкости. Ласкер сдал матч при счёте четыре победы, десять ничьих и ноль поражений, и Капабланка стал третьим чемпионом мира, а публика рукоплескала, хотя многие чувствовали осадок, потому что слишком легко, слишком буднично, будто корону не выиграли в бою, а просто взяли с вешалки по дороге домой, будто это была не битва титанов, а перекладывание бумаг в кабинете чиновника. Ласкер уехал из Гаваны похудевший, бледный и, кажется, впервые за двадцать семь лет по-настоящему свободный, а Капабланка остался и начал наслаждаться жизнью, что в его случае означало почти ничего не делать.

Он женился на Глории Симони Бетанкур, красивой кубинке из Камагуэя, которая была на пять лет моложе и, вероятно, представляла, что выходит замуж за чемпиона мира, а не за человека, который будет пропадать на турнирах по полгода, и у них родились дети — сын Хосе Рауль и дочь Глория, которых он назвал в свою честь и в честь жены, проявив чудеса креативности в нейминге, будто других имён в мире не существовало. Шахматы для Капабланки оставались не работой, а врождённым талантом, как у человека, который умеет дышать под водой и искренне не понимает, почему другие тонут, и он не готовился к соревнованиям, не открывал дебютные справочники и не анализировал стиль соперников, потому что считал это пустой тратой времени, и это звучало как бравада, как насмешка над всеми, кто проводит часы за доской, пытаясь понять ферзевый гамбит, но на самом деле это был приговор, который Капабланка подписывал себе собственным пером, просто не зная об этом, потому что думал, что талант — это навсегда, и какое-то время он был прав, но время оказалось не другом, а очень терпеливым врагом.

Символичный кадр эпохи. Действующий чемпион Ласкер и претендент Тарраш за партией, а Маршалл, Капабланка и Алехин внимательно следят за их игрой.

В 1922 году он поехал в Лондон и подтвердил свой статус на турнире, где участвовали все сильнейшие кроме Ласкера, который, вероятно, всё ещё приходил в себя после Гаваны, и Капабланка выиграл с отрывом в полтора очка от Алехина, не проиграв ни одной партии, и выглядел при этом так, будто ему всё это не стоит никаких усилий, потому что он приходил на партии за минуту до начала, иногда опаздывал, иногда курил за доской, вызывая раздражение пуристов, но никогда не терял концентрации, потому что его талант был настолько огромен, что ошибки соперников он использовал даже во сне. После Лондона он внедрил так называемый Лондонский протокол — набор правил, согласно которым претендент на матч за звание чемпиона мира должен был обеспечить призовой фонд в десять тысяч долларов, и Капабланка объяснял это заботой о чистоте спорта, но скептики, которых было много, шептались, что это просто золотой забор, за которым он прячется от всех, кто не может позволить себе такую роскошь. Акиба Рубинштейн, гениальный и бедный, хотел вызвать Капабланку на матч, но не смог собрать деньги, и в шахматах это часто ходит рядом — гениальность и нищета, как два сапога пара, и пока один шахматист строит из себя неприступную крепость, другой ломает зубы о финансовые барьеры, которые не имеют никакого отношения к шахматной доске.

В 1924 году на турнире в Нью-Йорке Капабланка впервые за восемь лет проиграл партию, и это было событие, которое обсуждалось с таким же ажиотажем, как если бы упала статуя Свободы или перестал работать метрополитен, потому что люди не могли поверить, что тот, кого называли шахматным автоматом, ошибся, что у него тоже бывают слабости, что он не бог, а просто человек, который иногда зевает, как все. Он отнёсся к этому поражению с философским спокойствием, которое могло быть напускным, а могло и не быть, потому что он проиграл турнир Ласкеру, но в личной встрече обыграл старого чемпиона, и этот факт был важнее общего результата, по крайней мере для него самого, потому что он продолжал верить, что Ласкер — его главный соперник, и что Алехин — это просто второй номер, вечно догоняющий, но никогда не догоняющий, и в этой уверенности была его главная ошибка.

В 1925 году Капабланка приехал в Москву на свой первый турнир в стране, где шахматы уже начали превращаться в идеологию, где каждый ход рассматривался сквозь призму классовой борьбы, а за доской сидели не просто игроки, а бойцы идеологического фронта, и он играл плохо по своим меркам, заняв третье место и проиграв две партии, одну из которых — Верлинскому, молодому советскому мастеру, а накануне он ездил в Ленинград, где дал сеанс одновременной игры и уступил одну партию четырнадцатилетнему мальчику по фамилии Ботвинник, не придав этому никакого значения, потому что в его голове это был просто эпизод, случайность, ничего не значащая мелочь, но Ботвинник запомнил эту встречу на всю жизнь и через одиннадцать лет встретится с Капабланкой снова, и будет его мучить, иметь выигрышную позицию, потом упускать, потом снова давить, но это уже совсем другая история, которая случится, когда Капабланка перестанет быть чемпионом.

Завязка великого противостояния. Капабланка и Алехин за шахматной доской на турнире в Петербурге в 1914 году.

В Москве он также снимался в кино у Всеволода Пудовкина, в фильме "Шахматная горячка", где играл самого себя, и это была его лучшая партия в том году, потому что ничего не надо было делать, просто сидеть за доской и быть Капабланкой, с чем он справился блестяще. Но в реальной жизни его главная роль начинала давать трещины, потому что в 1927 году он выиграл турнир в Нью-Йорке с оглушительным отрывом от Алехина в два с половиной очка и чувствовал себя непобедимым, глядя на таблицу и думая, что никто не может с ним справиться, особенно этот вечный второй, этот неутомимый догоняющий, который всегда где-то рядом, но никогда на его уровне. И именно в этот момент Александр Алехин заявил, что готов играть матч, и, что самое удивительное, он нашёл деньги — десять тысяч долларов, и история умалчивает, как именно, но говорят, что ему помогли аргентинские бизнесмены, мечтавшие провести матч в Буэнос-Айресе, и что он заложил всё, что мог, и даже больше, потому что для него это был вопрос не просто спорта, а жизни.

Капабланка согласился, не сомневаясь в победе, потому что никогда не проигрывал Алехину в турнирных партиях и считал его сильным, но предсказуемым соперником, которому не хватает класса, характера, дара, и отправился в Аргентину, где его ждал матч, который изменит всё, потому что Алехин, в отличие от него, готовился как одержимый, изучал его как часовщик изучает механизм, чтобы найти самую слабую шестерёнку, знал все его привычки, знал, как он дышит, когда нервничает, знал, что Капабланка не готовится к дебютам и полагается на интуицию, и использовал это против него с холодной методичностью и расчётом. Но не будем забегать вперёд.

Часть 3: Буэнос-Айрес

Сентябрь 1927 года. Буэнос-Айрес. Жара, пальмы и Капабланка, который приехал защищать титул, в матче до шести побед, но по дороге, видимо, решил, что защита — это просто формальность. Он не готовился. Вообще. Ни одной партии Алехина не посмотрел перед матчем. Ну, может, одну, но так, по диагонали, потому что зачем, он и так знает, как играть, он же Капабланка, он гений, он выигрывает даже с закрытыми глазами и с бокалом рома в одной руке. Алехин, напротив, приехал за месяц до начала, снял номер в отеле, разложил на столе свои записи и устроил себе личный шахматный лагерь, где не было места ни отдыху, ни развлечениям, ни даже нормальному обеду, потому что он жевал сэндвичи и смотрел на доску, как сумасшедший профессор, который вот-вот откроет формулу квантовой запутанности носков в стиральной машине. Он не давал интервью, не ходил по ресторанам, не флиртовал с журналистками, которые, кстати, были от него без ума, потому что он был красив, молод и загадочен. Он просто сидел и изучал Капабланку как учебник по анатомии, только вместо костей и мышц были дебютные схемы и любимые манёвры. Он знал о Капабланке всё — в каких эндшпилях у него больше пробелов, в каких миттельшпильных позициях он плывёт, да и в конце концов, как тот дышит в цейтноте и какой рукой поправляет галстук, когда блефует.

Во вступительной статье к книге о нью-йоркском турнире, вышедшей в 1928 году, Алехин суммировал слабые места, которые, с его точки зрения, были у Капабланки: излишняя осторожность в дебютах и слабая для игрока его уровня эндшпильная техника; в миттельшпиле, считал Алехин, Капабланка играет сильнее всего, но он слишком часто склонен полагаться на интуицию и из-за этого изучает позицию поверхностно и часто выбирает не лучшие продолжения. Перед матчем 34-летний Алехин говорил, что не представляет себе, как сможет выиграть шесть партий у Капабланки, но ещё меньше представляет, как Капабланка сумеет выиграть шесть партий у него

Открытие матча было торжественным, пришёл даже президент Аргентины Марсело Торкуато де Альвеар. Он сидел в первом ряду, улыбался, раскланивался, пожимал руки и, наверное, думал о том, как быстро он разделается с этим русским — ну, может, за две недели, от силы за три, — и поедет обратно в Гавану, где его ждут пальмы, ром и сигары. Алехин же в основном молчал на публике, как будто экономил слова для партий, как скупердяй экономит копейки на чёрный день, и эта экономия окупилась с лихвой уже в первой партии.

Алехин выиграл первую партию чёрными сотворив сенсацию. Капабланка впервые в жизни проиграл Алехину в официальной партии. До этого счёт был пять побед у Капабланки, ноль у Алехина и семь ничьих. Пять — ноль. К тому же во всех предшествующих турнирах, Алехин всегда оказывался позади кубинца. И вдруг бац — проигрыш в первой же партии матча за звание чемпиона мира. Но потом он отыгрался в третьей партии, потом выиграл седьмую, и счёт стал 2:1 в его пользу. Все выдохнули. Ну вот, всё по плану, чемпион вернулся, порядок восстановлен, русский просто случайно выиграл первую партию, но теперь всё встало на свои места. Капабланка тоже выдохнул, дескать, пускай это была лишь игра на публику для поддержания интриги, чтобы потом спонсоры турнира не потребовали возврат денежных средств. Он снова начал улыбаться, снова начал давать интервью, снова начал ходить в рестораны и наслаждаться аргентинскими стейками. Он думал, что самое страшное позади.

21-я партия: Капабланка сдался после Nxe3, Алехин увеличил отрыв в матче 4:2

В одиннадцатой партии - выигрывает Алехин и сравнивает счёт в матче. Двенадцатая партия — снова Алехин. Счёт стал 3:2 в пользу претендента. Капабланка больше не улыбался.

Дальше началась затяжная серия ничьих. Восемь раз они садились за доску, проверяли друг друга на знание дебютной табии, получали сухой эндшпиль, пожимали руки и расходились по номерам. Двадцать пять раз зрители в зале начинали клевать носом, комментаторы исчерпывали запас синонимов к слову "ничья", а организаторы, вероятно, задумывались, не переплатили ли они за аренду зала. Матч, после огненного начала, постепенно переходил в режим окопной позиционной войны на выносливость.

В 21-й партии Алехин наконец прервал затяжную серию ничьих — провёл комбинацию, которая вошла в учебники, и увеличил счёт. Четыре победы против двух. В 22-й партии он пожертвовал фигуру — зрители ахнули, потому что жертва выглядела рискованной — энергично атаковал, добился большого преимущества, но в эндшпиле упустил выигрыш.

В этой позиции Алехин сыграл Ra7 и упустил преимущество после ответного Nc7. Сможете найти единственный верный ход ведущий к победе белых?

В 27-й партии Капабланка получил позицию с колоссальным преимуществом. Лишняя пешка, хорошая структура, сумасшедшая активность фигур и всё шло к тому, что счёт станет 4:3. Он играл правильно почти до самого конца. А потом позволил Алехину организовать вечный шах — защитный механизм, при котором проигрывающий может бесконечно атаковать короля соперника, пока тот не согласится на ничью или не случится троекратного повторения позиции. После, Капабланка сидел и смотрел на доску, и, вероятно, думал о том, как легко он отнёсся к подготовке. Он не заметил выигрывающего продолжения. Не увидел того, что увидел бы любой гроссмейстер. Усталость? Давление? Два месяца игры? Возможно, всё вместе. Счёт остался прежним 4:2 в пользу претендента.

Правильный план бегства короля из под шахов. Капабланка сыграл Kf2 и после Qd2+ соперники согласились на ничью.

В 29-й партии Капабланка наконец выиграл. Алехин потерял пешку, потом ошибся на 55-м ходу, и чемпион воспользовался этим — сократил отставание до 4:3. Зал ожил. Может быть, Капабланка всё-таки вернётся? Может быть, он просто медленно раскачивался? Но в 31-й партии история с 27-й повторилась — снова лишняя пешка в эндшпиле, снова позиция, которая должна была принести победу, снова не замеченный выигрыш. Дважды упустить победу в матче такого уровня — это уже не случайность, а скорее всего накопленная усталость.

32-я партия стала решающей. Алехин выиграл. Счёт стал 5:3. Теперь Капабланке нужно было выигрывать три партии подряд — архисложная задача для измученного кубинца, который изначально вообще-то приехал нокаутировать оппонента в кратчайшие сроки, желательно в шести партиях. Но судя по тому, что в 33-й партии он белыми скатал с соперником ничью в 18 ходов, больше верится в то, что он забил на шахматы и уже искал обратный билет на пароход. 34-я партия стала финальной. Алехин легко выиграл пешку, перевёл игру в эндшпиль и реализовал преимущество. Капабланка сдался после второго откладывания, не дожидаясь мата. Шесть побед Алехина, три победы Капабланки, двадцать пять ничьих. Алехин стал четвёртым чемпионом мира. Капабланка наконец-таки уехал из Аргентины, после которой он уже не был прежним.

После матча он требовал реванша с настойчивостью, граничащей с одержимостью. Он писал письма, ездил на встречи, уговаривал организаторов, предлагал изменить правила — сократить матч до шестнадцати партий. Он утверждал, что без ограничения числа партий игра превращается в соревнование на выносливость, а не на мастерство, и в этом была логика — два с половиной месяца шахмат могут сломать любого. Но для Алехина это звучало как оскорбление. Он победил в этом марафоне, и если Капабланка говорил, что победа была нечестной, он оскорблял его титул. Алехин отказался играть по новым правилам. Он справедливо заявил, что реванш возможен только на тех же условиях, соблюдение которых так чопорно требовал Капа - матч до шести побед, без ограничения числа партий.

Вырезка из газеты о матче в Буэнос-Айресе, где Алехин совершил одно из величайших потрясений в истории шахмат, победив Капабланку.

Капабланка прислал вызов по Лондонскому протоколу в 1928 году, но лишь спустя несколько месяцев после того, как Алехин уже договорился о матче с Боголюбовым. В 1929 году Алехин защитил титул против Боголюбова. Потом были другие претенденты. В 1934 году Капабланка снова попытался организовать матч — безрезультатно. В 1935 году Алехин проиграл корону Эйве, потом вернул её в 1937-м. И каждый раз, когда Капабланка предлагал сыграть, Алехин находил причину отказаться — война, деньги, здоровье, плохое настроение. Капабланка так и не получил второго шанса. Он остался с этим чувством — чувством недоигранной партии, которая была важнее всех остальных.

Часть 4: Годы скитаний

Капабланка вернулся в Нью-Йорк и сделал вид, что ничего не случилось. Он ходил в Манхэттенский клуб, играл лёгкие партии, улыбался знакомым и делал вид, что его только что не разобрали на запчасти в Буэнос-Айресе. Но внутри него, где-то глубоко, в той части сознания, которая отвечает за самолюбие, тлела обида. Он был уверен, что проиграл не потому, что Алехин сильнее, а потому, что матч был слишком длинным, условия — несправедливыми, а климат Буэнос-Айреса — просто отвратительным. Ему нужен был реванш. Не потому что он хотел вернуть корону — нет, корона была важна, но важнее было доказать, что поражение от Алехина было случайностью, ошибкой системы, сбоем в матрице, который нужно исправить. Он не мог жить с мыслью, что кто-то его переиграл, потому что вся его жизнь была построена на вере в собственную непогрешимость, и если эта вера рухнула, то рухнуло и всё остальное.

Первым делом Капабланка решил изменить правила игры. Он предложил Алехину матч-реванш на новых условиях — не до шести побед, а всего шестнадцать партий, и если никто не выигрывает шесть, то побеждает тот, кто набрал больше очков. Казалось бы, разумное предложение — сократить марафон, чтобы не проверять, у кого крепче нервы и выносливее организм. Но проблема была в том, что Капабланка предлагал эти правила только после того, как сам проиграл по старым. Получив отказ Капабланка обиделся, назвал Алехина неспортивным, а в сердцах даже написал письмо в ФИДЕ — организацию, которая в те годы была настолько слабой и беспомощной, что её президент, вероятно, не знал, как правильно передвигать фигуры. ФИДЕ письмо прочитала, поцокала и отправила его в архив, откуда оно, вероятно, плавно перекочевало в уборную. Капабланка остался ни с чем, но с чувством глубокой моральной правоты.

Письмо Капабланки направленное Алехину с предложением матча-реванша.

Тем временем Алехин, чтобы окончательно добить экс-чемпиона, пошёл самым простым путём — он просто перестал обращать на него внимание. Он играл матчи с другими претендентами, защищал титул, путешествовал, давал интервью и делал вид, что Капабланки вообще не существует. Это было больнее, чем любое поражение. Потому что Капабланка привык быть в центре внимания, привык, что его имя произносят с трепетом, а тут его просто игнорировали, как надоевшую родственницу на семейном обеде. Он продолжал вызывать Алехина на матч — раз за разом, как неисправимый романтик, который всё ещё надеется, что его бывшая вернётся. Алехин каждый раз находил отговорку: то война началась, то денег нет, то здоровье плохое, то звезды не так встали. Но жизнь на месте не стояла, и Капабланка, несмотря на все обиды, продолжал играть. Он ездил по турнирам, по-прежнему много выигрывал, но теперь, когда с него слетела аура непобедимости, его результаты стали более приземленными.

В семейной жизни тоже наступил кризис, вероятно, Глории стало известно о любовных похождениях супруга, и она не могла сдержать своего раздражения. Трещина в браке с каждым годом углублялась, а последней каплей, похоже, стал турнир в Карлсбаде в 1929 году. Во время очередного тура в зале неожиданно появилась Глория. Это сильно травмировало Капабланку - в этом же зале сидела одна из местных красавиц, которой увлекся шахматный король. В результате он уже на девятом ходу зевнул фигуру Земишу, который на том турнире занял почётное 16-е место из 22. После очередной гастрольной поездки, убедившись, что шестилетний Хосе, которого Капа очень любил, и совсем маленькая Глория полностью попали под влияние матери, он не вернулся в семью.

Кубинский гений отличался благородством манер, тактом и умением изящно излагать свои мысли. Примечательно, что из всех ушедших чемпионов только он оставил завещание своему наследнику, причем за много лет до своей смерти, в 1925 году. Вот сокращённый текст этого письма:

«Прежде всего, ты должен уважать и любить свою мать больше всего на свете. Независимо от наклонностей и профессии, ты должен стать адвокатом, чтобы суметь защитить интересы - свои и своей семьи. Ты должен также научиться хорошо плавать и быть хорошим боксером, чтобы уверенно чувствовать себя как на море, так и на суше. Постарайся быть человеком широкой эрудиции. Нет в мире ничего более занимательного, чем книги… Но всегда помни, что нужно быть полезным для людей. Будь прямым и честным человеком. Твой отец обнимает тебя со всей любовью. X. Р. Капабланка».

Когда Капа писал это завещание, его сын был еще крошкой, и поэтому чемпион мира на отдельном листке добавил: «Для моего сына Хосе Рауля, когда ему исполнится десять лет и потом на всю его жизнь». Судьба детей третьего чемпиона мира неизвестна, но вот один примечательный факт. В 1965 году Роберт Фишер согласился участвовать в Мемориале Капабланки, но Госдепартамент США отказал ему в поездке в Гавану. Тогда Фишер предложил играть свои партии по телефону, находясь в Нью-Йорке, и одним из организаторов этого необычного состязания был Хосе Рауль Капабланка-младший.

А потом наступил 1935 год, и Капабланка поехал в Москву. Снова. На этот раз турнир был ещё представительнее — Ботвинник, Флор, Ласкер, и наш герой, который уже начал сдавать позиции, умудрился занять четвёртое место, пропустив вперёд даже шестидесятисемилетнего старика Ласкера. Это было унизительно. Не потому что Ласкер был плох — нет, он был по-прежнему хорош, но ему было почти семьдесят, он играл с моноклем и выглядел так, будто собирался не на турнир, а на встречу выпускников гимназии 1880-го года. И этот человек обошел Капабланку, который когда-то разгромил его в Гаване.

Сеанс одновременной игры. Капабланка с легкостью ведет десятки партий одновременно, демонстрируя свою феноменальную технику.

Но Москва 1935 года принесла ему и неожиданный подарок — встречу с женщиной, которую звали Ольга Чагодаева. Она была русской эмигранткой, красивой, умной, с той самой аристократической статью, которая заставляет мужчин терять голову. Это была любовь, которая затмила все его шахматные обиды. Ольга стала его музой, его утешением, его тихой гаванью, в которой он прятался от несправедливого мира, который перестал считать его великим. Он развёлся, женился на Ольге, и они начали новую жизнь — правда, не такую роскошную, как раньше, потому что влиятельные родственники Глории добились понижения Капабланки на дипломатической службе, и он стал всего лишь атташе по коммерческим делам, что звучит примерно как старший помощник младшего ассистента по закупке канцелярии на втором этаже.

В 1936 году случился ренессанс — он выиграл московский турнир. Обошёл Ботвинника, Флора, всех, включая самого Ласкера. Он играл так, как в старые добрые времена, без ошибок, без провалов, и казалось, что старый Капабланка вернулся, что он снова тот самый автомат, который не проигрывает, который давит противников своим величием и заставляет их совершать глупости. Но это было лишь временное просветление, последняя вспышка умирающего вулкана, потому что уже через два года на АВРО-турнире он занял предпоследнее место и набрал меньше половины очков впервые в жизни. Капабланка оправдывался — здоровье, давление, климат, переезды, — но все понимали, что дело не в климате. Дело в возрасте. Дело в том, что молодость прошла, а с ней и та самая интуиция, которая была его главным оружием. Интуиция не стареет, говорили мудрецы. Капабланка знал, что это неправда. Она стареет. Или просто уходит, когда перестаёшь в неё верить.

В 1939 году он поехал на Олимпиаду в Буэнос-Айрес. Во время турнира между Алехином и Капабланкой было чрезвычайно острое соперничество за лучший индивидуальный результат. В день их очной встречи Алехин пришёл в турнирный зал за полчаса раньше и решительно прошёл по сцене, готовясь к игре с Капабланкой. Вместо этого кубинская команда назначила Лопеса Арсе играть с чемпионом, чтобы защитить индивидуальную статистику Капабланки. Алехин был крайне раздосадован и затем в испанской партии раздавил Лопеса Арсе за 25 ходов. Тем не менее по итогам турнира Капабланка выиграл в индивидуальном зачёте набрав 8,5 очков из 11, тогда как Алехин набрал 7.5 из 10. По рассказам очевидцев на церемонии награждения Капабланка получил бурные овации, а серебряный призёр Алехин, будучи не в восторге от своего результата, демонстративно покинул зал

Капабланка хотел вызвать его на матч в Аргентине, даже нашёл поддержку у местных чиновников, но Алехин отказался, сославшись на войну. Он был военнообязанным во французской армии. Начиналась Вторая мировая, и всем было не до шахматных разборок. Капабланка остался с тем же чувством недоигранности, которое мучило его двенадцать лет.

Часть 5: Тот, кто помнил

Был в Москве один мальчик. В 1925 году ему было четырнадцать, он играл в шахматы лучше всех своих сверстников и однажды, на сеансе одновременной игры, умудрился обыграть самого Капабланку. Чемпион мира тогда не придал этому значения, пожал плечами, улыбнулся и пошёл дальше, к следующей доске, потому что для него это была просто случайность, досадная мелочь, которая не стоила внимания, но мальчик запомнил всё. Он запомнил, как Капабланка смотрел на доску, как двигал фигуры, как легко и непринуждённо обыгрывал всех остальных, и как он, четырнадцатилетний Миша Ботвинник, сидел напротив и чувствовал, что только что коснулся чего-то великого, чего-то, что изменит его жизнь. Он не знал тогда, что через одиннадцать лет он встретится с Капабланкой снова, на турнире в Москве, и, пожертвовав две фигуры подряд, снова обыграет его в партии, которую позже назовут бессмертной.

Ирония судьбы в том, что Капабланка, который никогда не готовился к матчам, который полагался на интуицию и считал дебютные справочники пустой тратой времени, не дожил до момента, когда его главный ученик, пусть и неформальный, стал тем, кого он так и не смог победить по-настоящему. Ботвинник нёс в себе дух Капабланки, но он нёс его по-своему, превратив природный дар в систему, в методику, в идеологию, которая потом будет доминировать в шахматах десятилетиями. Если Капабланка был Моцартом, который сочинял музыку во сне, то Ботвинник был Бетховеном, который переписывал каждую ноту по двадцать раз, пока она не становилась идеальной. И этот контраст, эта вечная борьба между талантом и трудом, между вдохновением и расчётом, между шахматами как искусством и шахматами как военной стратегией, была главной драмой не только жизни Капабланки, но и всего двадцатого века.

Здоровье Капабланки неуклонно ухудшалось. 7 марта 1942 года, находясь в Манхэттенском шахматном клубе, он наблюдал за игрой, как делал это бесчисленное количество раз. Внезапно ему стало плохо, и он потерял сознание. Его доставили в госпиталь «Маунт Синай», где на следующий день, 8 марта, он скончался от кровоизлияния в мозг. В том же госпитале чуть более года назад умер его вечный соперник Эмануил Ласкер.

С ним ушла целая эпоха — эпоха шахматного романтизма, когда гении рождались, а не создавались, когда можно было выиграть турнир, не открывая ни одной книги, когда интуиция была сильнее дебютной теории, а личность игрока значила больше, чем его подготовка. Он был последним из этой породы, последним чемпионом, который не нуждался в учебниках, и его смерть стала символическим концом старого мира, где талант был главной валютой. Шахматы становились всё более научными, всё более методичными, всё менее похожими на ту игру, в которую играл Капабланка, и, возможно, если бы он дожил до пятидесятых, он бы смотрел на молодых гроссмейстеров с тем же недоумением, с каким старый пират смотрит на современный флот — где паруса, где абордаж, где ром? Всё не то, всё не так.

Книги, которые он написал — "Основы шахматной игры", "Моя шахматная карьера", — стали учебниками для миллионов новичков, и Ботвинник, между прочим, считал "Основы" лучшей книгой о шахматах из всех, что были написаны. Остались его партии, которые до сих пор разбирают на семинарах, его победы, его поражения, его самоуверенность, которая стоила ему короны, и его гениальность, которая сделала его легендой. Остался мемориал его имени на Кубе, который собирает сильнейших шахматистов мира, и почтовые марки с его портретом, и, как вишенка на торте - немая комедия Всеволода Пудовкина, в котором он играет самого себя.

Его тело отправили на Кубу, где его хоронили с почестями, достойными президента. Тысячи людей шли за гробом. Они не знали тогда, что их хоронят не просто чемпиона, а целую эпоху, которая уходит вместе с ним, оставляя после себя только 64 клетки и вопрос, который до сих пор не даёт покоя шахматному миру: что было бы, если бы Капабланка всё-таки подготовился к матчу с Алехиным? Сыграл бы он лучше? Выиграл бы? Или перегорел бы и проиграл ещё быстрее?

Но история шахмат продолжается. Потому что доска всегда будет ждать нового игрока. Нового мальчика, который сядет за неё и обыграет отца. Нового гения, который не будет готовиться, потому что ему это не нужно. Нового Капабланку. И, возможно, он появится. Или уже появился. Или появится завтра. И он снова докажет, что талант всё-таки побеждает. Иногда.

Последнее пристанище шахматного короля. Могила Капабланки на знаменитом кладбище Колон в Гаване остается местом паломничества для шахматистов со всего мира.

Хосе Рауль Капабланка ушел из жизни, но его легенда жива. С 1962 года на Кубе ежегодно проходит Мемориал Капабланки — турнир, собирающий сильнейших гроссмейстеров мира. Его партии изучают в шахматных школах как эталон позиционной игры, чистоты стратегии и эндшпильного мастерства. Освоить его гармоничный подход к игре, научиться видеть ее внутреннюю логику, но при этом не повторять его ошибок, оставаясь открытым к постоянному развитию и росту — вот путь к тому, чтобы ваше мастерство оставалось актуальным в любую, даже самую требовательную эпоху. Готовы ли вы, как когда-то Капабланка, увидеть красоту шахматной логики? Тогда приглашаем вас на бесплатное занятие с тренером!

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»