Александр Алехин: аристократ, переживший революцию 1917 г.

Часть 1: Тиша из дворянского гнезда

Александр Александрович Алехин родился 31 октября 1892 года в Москве, в семье, где денег было столько, что их, вероятно, хватило бы на то, чтобы купить маленькую африканскую страну. Отец, Александр Иванович, принадлежал к старинному дворянскому роду, владел поместьем под Воронежем и дослужился до предводителя дворянства, что по тем временам означало, что он умел носить мундир, говорить правильные вещи на собраниях и не слишком раздражать губернатора. Мать, Анисья Ивановна, была дочерью того самого Прохорова, основателя Трёхгорной мануфактуры, империи, которая кормила пол-Москвы и приносила такие барыши, что внукам можно было не работать до конца жизни, а просто играть в шахматы, путешествовать по Европе и коллекционировать дорогие безделушки. Было у этой сказки одно «но»: мать Алехина, по воспоминаниям современников, приобрела зависимость от морфия и редко покидала спальню. Видимо, жить с мужем-дворянином и четырьмя детьми было настолько утомительно, что без химического успокоительного не обойтись. Впрочем, детям она, кажется, не мешала — и они ей тоже. Ничего личного, просто бизнес. И морфин.

Саша был младшим из четверых детей, и его домашнее прозвище звучало как-то совсем не по-чемпионски — Тиша. Тиша, который потом станет четвёртым чемпионом мира и которого будет носить на руках восторженная толпа в Буэнос-Айресе. Тиша, который навсегда останется в истории двух мировых войн. Тиша, который напишет антисемитские статьи в нацистской газете, чтобы получить выездную визу. Возможно, именно это прозвище и толкнуло его на путь великих свершений — когда тебя называют Тиша, хочется доказать всему миру, что ты не просто Тиша, а грозный Александр, чемпион, лев.

Шахматы он освоил в семь лет — и тут же заболел менингитом. Болезнь была настолько серьёзной, что лечить его на дом приезжал знаменитый педиатр Нил Филатов, который, выполнив свои прямые обязанности, оставался сыграть в шахматы со старшим братом Алексеем. Саше, который только что открыл для себя шахматы, играть запретили на три года. Отныне думать запрещено. Тиша, сиди в углу и не напрягайся. Поговаривают, что он бредил шахматами днём и ночью, только в отличие от Бет Хармон он обходился без психотропных транквилизаторов. И возможно, именно этот период и породил в нём ту бешеную одержимость, которая будет гореть в нём всю жизнь — он копил энергию, как сжатый шахматный динамит, который потом взорвётся так, что ударной волной накроет весь мир.

В 1902 году Москву посетил американский маэстро Гарри Пильсбери, проведший в шахматном клубе сеанс одновременной игры вслепую на 22 досках, причём Алексей Алехин сыграл с ним вничью. Алехин младший высоко ценил Пильсбери и позже он писал: «Пильсбери был после Морфи, бесспорно, величайшим шахматным дарованием Америки». И это событие произвело сильнейшее впечатление на Александра, который, вероятно, с тех пор решил, что если его старший брат, игравший так себе, смог сделать ничью с самим Пильсбери, то он сам, как человек с непомерными шахматными амбициями, способен достичь большего и конкретно так навалять Пильсбери. Впрочем, до Пильсбери он так и не добрался — зато добрался до чемпионского титула.

Он учился в гимназии Поливанова — одной из самых престижных школ в Москве, где его одноклассниками были будущие поэты, литературоведы и музыковеды. Пока они писали эссе о символизме Блока, с трагическими лицами читали друг другу стихи о быстротечности бытия, он плевал на поэтов, на символизм, на быстротечность бытия — всё это казалось ему каким-то странным, скучным спектаклем, где актёры сами не понимают своей роли. А вот посидеть за шахматной доской часов 5 в поисках сильнейшего хода - то, что надо, вот она страсть и динамика. Оттого одноклассники запомнили его нелюдимым, эгоистичным и циничным, ибо по большей части времени он сидел на задней парте, решал задачи, играл вслепую с воображаемым соперником и обдумывал ходы в партиях по переписке с корреспондентами из разных стран. Учителя на него махнули рукой, одноклассники считали занудой, и только старший брат Алексей, который тоже играл в шахматы и продувал ему с завидной регулярностью, видел в нём что-то большее.

Юный Александр Алехин в годы учебы в Императорском училище правоведения.

Первую турнирную победу Алехин одержал в 1905 году в гамбитном турнире по переписке. Ему было тринадцать. Он уже тогда знал, чем будет заниматься всю жизнь, даже если родители, наверное, надеялись, что он станет юристом, депутатом или хотя бы просто богатым бездельником. В 1909 году шестнадцатилетний Алехин приехал в Петербург и выиграл Всероссийский турнир любителей памяти Чигорина. Все ждали, что победит кто-то из опытных мастеров, но приехал гимназист из Москвы, разобрал всех по косточкам и увёз домой вазу, изготовленную на Императорском фарфоровом заводе. Можно представить, как он ехал в поезде из Петербурга в Москву — в обнимку с фарфоровой вазой, размышляя о том, какое применение найти столь чудесному трофею. После этой победы он получил звание «маэстро» и начал печататься в шахматной прессе. Кстати, организаторы турнира, вероятно, думали, что победителем станет кто-то постарше, кому ваза пригодится для сервировки стола. Алехин в свои шестнадцать был так юн, что ему больше пригодилась бы коллекция марок, но у него была ваза — и он её, судя по всему, не разбил по дороге.

В 1910 году он занял седьмое место на турнире в Гамбурге, в 1911 году в Карлсбаде — восьмое-одиннадцатое с двадцатью шестью участниками. Он учился быстро, впитывал опыт, и его стиль становился всё более агрессивным, атакующим, не капабланковским — не ждать ошибки соперника, а создавать её самому. Он поступил в Императорское училище правоведения — элитное заведение, выпускавшее юристов для государственной службы, — но мысли его были далеко от права, они были там, где играли сильнейшие шахматисты мира. В 1914 году он закончил училище семнадцатым из сорока шести — середняк, который не появился бы на радарах, если бы не шахматы. В том же году он добился первого большого успеха в своей жизни - занял третье место на Петербургском турнире, где собрались Ласкер, Капабланка, Тарраш, Маршалл. Он проиграл Ласкеру, но выиграл у Тарраша — заявка: «Я здесь, я будущий чемпион». После турнира он сказал Петру Романовскому, что готовится к матчу с Капабланкой. На замечание, что чемпион — Ласкер, Алехин уверенно ответил: «Вскоре Капабланка сменит Ласкера».

19 июля 1914 года в Мангейме на 19-м конгрессе Германского шахматного союза он шёл на первом месте с отрывом в очко опередив Видмара, Шпильмана, Брейера, Маршалла, Рети, Яновского, Боголюбова, Тарраша, Тартаковера и других. 1 августа Германия объявила войну России, турнир прервали за шесть туров до конца и Алехина объявили победителем вручив 1100 марок. Алехин и ещё десять русских шахматистов, участники основного и побочных турниров, были интернированы как граждане вражеского государства. После короткого пребывания в полицейском участке в Мангейме его переслали в военную тюрьму Людвигсхафена, куда он попал из-за найденной у него фотографии, где был снят в форме воспитанника Училища правоведения, которую полицейский принял за форму офицера русской армии.

Александр Алехин в форме воспитанника училища правоведения.

После того как их отпустили, Алехин вместе с другими русскими попытался на поезде уехать в Баден-Баден. Однако их сняли с поезда в Раштатте и поместили в тюрьму, где Алехин оказался в одной камере с Боголюбовым, Рабиновичем и Вайнштейном — компания, которая могла бы составить неплохой шахматный клуб, если бы не решётки на окнах. Как рассказывал Алехин журналисту после возвращения в Россию, обращение там было ужасное, впрочем, позже, сравнивая с тюрьмой в Одессе, где ему пришлось побывать в 1919 году, Алехин называл ту обстановку идиллической. Шахматисты проводили время, играя между собой вслепую — единственный вид досуга, для которого не нужны были ни доски, ни фигуры, ни разрешение надзирателей. Один раз Алехин был помещён в карцер на три дня за то, что улыбнулся во время прогулки дочери тюремщика. Как бы то ни было, улыбка Алехина вышла дорогой — в прямом смысле слова, учитывая, что за неё пришлось заплатить тремя днями одиночества, которые он, впрочем, мог потратить на мысленные партии с самим собой. В середине августа шахматистов перевели из раштаттской тюрьмы в гостиницу в Баден-Бадене, где они оставались под надзором полиции. Затем был издан приказ, предписывающий отпустить всех негодных к воинской службе, и интернированные прошли медицинское освидетельствование. Ему удалось убедить врача, что он болен — сыграть роль больного для человека, который потом будет обыгрывать Капабланку в психологической дуэли, было несложно, — его отпустили. Сначала он пытался уехать через Базель и Геную, но пароход до Одессы долго не отправлялся, поэтому Алехин, имевший достаточно средств, поехал в Петроград через Францию, Великобританию и Швецию и прибыл в Россию только в конце октября. По пути в Стокгольме Алехин, соскучившийся по тактильным ощущениям от прикосновения к шахматным фигурам - дал сеанс одновременной игры на 24 досках выиграв на 18 из них.

После возвращения в Россию Алехин, видимо, решил, что лучший способ адаптироваться к мирной жизни — это играть в шахматы так часто, как только позволяют силы и расписание. 5 ноября в Москве состоялся его сеанс на 33 досках, сбор от которого пошёл в пользу раненых солдат. Несколько раз он давал сеансы в пользу пленных русских шахматистов, а деньги от сеанса в Петроградском политехническом институте ушли студенту Петру Романовскому, который тоже сидел в плену. С начала 1915 года Алехин вошёл в один из комитетов Земгора по оказанию помощи больным и раненым.

Сеанс одновременной игры в 1914 году.

Летом 1916 года Алехин отправился на фронт добровольцем в качестве помощника начальника передвижного санитарного отряда. Он лично выносил раненых с поля боя, за что получил две Георгиевские медали и был представлен к ордену Святого Станислава. Он был дважды контужен, но даже в госпитале умудрялся играть в шахматы с местными любителями и давать сеансы вслепую. После лечения в сентябре он вернулся в Москву. В октябре Алехин провёл сеанс вслепую в Одессе, сбор от которого пошёл в фонд «Одесса — Сербии». Затем он попеременно играл в Москве и Петрограде, пока 23 февраля 1917 года революция не прервала его шахматную деятельность на три года.

Часть 2: Билет на свободу

Революция 1917 года лишила Алехина всего — дворянства, состояния, страны, справедливости, потому что в новой России, где всё решали классовая принадлежность и умение говорить правильные слова. Родители к этому моменту скончались, брат Алексей смотрел на происходящее с ужасом, а сестра Варвара пыталась пристроиться в новой реальности. Алехин остался один на один с историей, которая не собиралась делать ему скидку на шахматный талант. В 1918 году он выиграл трёхкруговой турнир в Москве, а осенью собрал чемодан и уехал на юг, в Одессу. Официально — чтобы участвовать в планировавшемся там турнире, который так и не состоялся. Неофициально — потому что в Москве запахло красным террором, и Алехин, у которого были все основания считать, что его дворянское прошлое может стать фатальным, решил не испытывать судьбу. В Одессе он бедствовал и зарабатывал игрой на ставку в кафе, как захудалый шулер, который, впрочем, мог переиграть любого, кто садился напротив. Это было унизительно — человек дворянского рода, который еще недавно был звездой шахмат международного уровня, теперь играет на деньги с подвыпившими голодранцами.

В апреле 1919 года Одессу заняли части Красной армии и пришлось заканчивать с азартными играми и искать новый способ выживания. И пока с документами и архивами была полная неразбериха Алехин умудрился пристроиться в инотдел Одесского губисполкома, но правда ненадолго и вскоре его арестовала ЧК. Одни говорили, что его взяли за связь с деникинской контрразведкой, другие — что просто за дворянское происхождение, третьи — что он подписал какую-то бумагу с крупной суммой денег, которая показалась подозрительной. Алехин сидел в тюрьме, и, по его собственным словам, тамошние условия были гораздо хуже немецких — питание отвратное, туалет в ведре, никаких прогулок, только камера и надежда, что кто-то наверху решит, что шахматист может быть полезнее живым, чем мёртвым. Его спасло вмешательство — по одной версии, члена Всеукраинского ревкома Мануильского, по другой — Христиана Раковского, который знал шахматиста лично. Алехин вышел из тюрьмы в конце июня, живой, но, вероятно, с новым пониманием того, что в России ему больше не место.

Он вернулся в Москву, где 5 марта 1920 года женился на Александре Батаевой — первой из четырёх жён, и этот брак, как и все последующие, не был ни спокойным, ни долговечным. В 1920 году Алехин, вероятно под влиянием сестры Варвары, поступил в только что открывшуюся Государственную школу киноискусства под руководством Владимира Гардина. И вот будущий чемпион мира, которого через семь лет будет носить на руках толпа в Буэнос-Айресе, учится быть киношником. Он ходил на лекции, смотрел, как режиссёры строят кадры, но скорей всего в уме в этот момент у него крутилась мысль что-то вроде: стоит ли белыми в шотландской партии размениваться на d5 перед рокировкой. Он бросил киношколу так же быстро, как и поступил и в том же году он выиграл чемпионат Москвы, не проиграв ни одной партии.

Алехин за шахматной доской в парке.

Зиму 1919—1920 годов он провёл в Харькове, работал в Военно-санитарном управлении, а по дороге заразился тифом, но справился с болезнью. В мае 1920 года он вернулся в Москву на должность следователя Центророзыска Главного управления милиции, где в его обязанности входили поиски пропавших без вести, опознание задержанных и работа со старыми учётными картотеками. В октябре того же года он занял первое место на Всероссийской Олимпиаде, которую позже назовут первым чемпионатом страны. Вторым был Романовский, отставший на очко, а Алехин снова подтвердил, что он сильнейший в России. Но Россия от этого не становилась теплее и роднее.

В декабре 1920 года Алехин отправился в агитационную поездку делегатов Коминтерна по городам Урала и Сибири. Официально — переводчик, ведь он владел английским, французским и немецким, что делало его уникальным ресурсом для международной делегации. Он переводил речи о светлом будущем коммунизма — и с каждым днём это будущее становилось всё более светлым, а он всё более бледным. Он сидел, слушал эти бесконечные лекции о равенстве, братстве и всеобщем счастье, и единственное, о чём он мог думать, — это о том, как бы поскорее уехать из страны, где счастье настолько обязательно, что его раздают принудительно.

В этой поездке он познакомился со швейцарской журналисткой Анной-Лизой Рюгг, представлявшей в Коминтерне Швейцарскую социал-демократическую партию. Рюгг, вполне возможно, была красивой и обаятельной женщиной, но прежде всего она была билетом на свободу. В начале 1921 года Алехин развёлся с Батаевой и уже 15 марта женился на Рюгг. В том же марте его вызывали на допрос по новому делу — нашли расписку о получении крупной суммы денег, что расценили как связь с деникинской контрразведкой. Дело прекратили, но Алехин понял — пора уезжать.

Через пять недель после свадьбы он получил разрешение на выезд из РСФСР в Латвию. Чтобы его добиться, Рюгг подала прошение одному из руководителей Коминтерна Карлу Радеку. Разрешение завизировал сам заместитель наркома иностранных дел Лев Карахан и начальник Особого отдела ВЧК Вячеслав Менжинский. В мае 1921 года Алехин с женой прибыл в Ригу, оттуда транзитом через Литву направился в Берлин. Свобода. Как только поезд пересёк границу, Алехин, по словам Осипа Бернштейна, оставил жену с маленьким сыном, без обиняков сообщив ей, что он всего лишь использовал её с целью выбраться из России.

В Берлине Алехин сразу же взялся за дело: сыграл короткие матчи с Тейхманом (3:3) и Земишем (2:0), а затем выиграл турниры в Триберге, Будапеште и Гааге, не проиграв ни одной партии. В 1922 году он поделил второе-третье места в Пьештяни и участвовал в Лондонском турнире, где Капабланка одержал уверенную победу, а Алехин занял второе место, оба не проиграли ни одной партии. Там же был подписан Лондонский протокол — документ, который поставил перед претендентами финансовый барьер в 10 000 долларов. Алехин начал копить: он много выступал с сеансами, писал книги, давал интервью, искал спонсоров. И возможно, Алехин, глядя на пустой кошелёк, впервые задумался о том, как бы ему сейчас пригодилась та императорская хрустальная ваза с сусальным золотом, которую Феликс Дзержинский, надо полагать, с удовольствием пристроил у себя в кабинете, когда национализировал имущество Алехиных. И, судя по тому, как быстро всё исчезло, Железный Феликс явно знал толк в хороших вещах — и в том, как их правильно изымать.

Осенью 1922 года Алехин выиграл турнир в Гастингсе, затем переехал в Париж, где с этого времени постоянно проживал. В 1923 году разделил второе место в Маргите, а затем принял участие в турнире в Карлсбаде, который собрал всех сильнейших, кроме Ласкера и Капабланки. Алехин поделил первое место с Боголюбовым и Мароци, обыграв обоих, и получил дополнительные призы за красоту — его партии вошли в историю. Следом — гастроли по Европе и Америке. В марте-апреле 1924 года он занял третье место в Нью-Йорке, уступив Ласкеру и Капабланке в целых 4 очка и подкрепляя веру последнего в свою ментальную беспомощность. До конца года он не выступал, издал сборник «Мои лучшие партии» и книгу о нью-йоркском турнире. В этот же период развёлся с Рюгг и стал жить с Надеждой Васильевой, вдовой генерала — женщиной, которая привыкла жить с мужчиной, который командует. Правда, тот генерал командовал армией, а Алехин командовал фигурами. Видимо, она решила, что это примерно одно и то же.

В 1924 году он поставил мировой рекорд игры вслепую в Нью-Йорке — 26 досок, выиграв в 16 из них. В 1925 году побил свой рекорд в Париже — 27 досок и 22 победы. В том же году он выиграл турнир в Баден-Бадене, где провёл красивейшую комбинацию, в партии против Рети.

Он получил французское гражданство только в конце 1927 года, и это потребовало личного заступничества президента Французской шахматной федерации Фернана Гаварри. Алехин даже отказался от приглашения на московский турнир 1925 года, мотивируя это работой над диссертацией — на самом деле он просто боялся ехать в Россию без иностранного паспорта. В 1925 году он защитил докторскую диссертацию в Сорбонне — на тему «Система тюремного заключения в Китае». Тема, кстати, выбрана не случайно — он явно знал толк в тюрьмах. В 1927 году, перед самым матчем, доктор Алехин выиграл турнир в Кечкемете. Теперь он был готов покорять латинскую Америку.

Часть 3: Буэнос-Айрес

В 1926 году, за год до матча, Алехин лично отправился в Буэнос-Айрес, чтобы убедить аргентинцев финансировать его матч с Капабланкой. Он встретился с представителями шахматного клуба Буэнос-Айреса, провёл переговоры, объяснил, что матч такого уровня привлечёт внимание всего мира. Он сумел убедить членов клуба в том, что матч не будет формальным и не пройдёт в одну калитку. Аргентинцы согласились и выделили не только призовой фонд, но и взяли на себя все организационные расходы: аренду зала, проживание участников, зарплату судьям и прочие расходы. Чудеса дипломатии, которой позавидовал бы и сам Капабланка.

В начале 1927 года на турнире в Нью-Йорке Капабланка разгромил всех, включая Алехина, с отрывом в 2,5 очка, не проиграв ни одной партии, а в личных встречах с претендентом выиграл 2,5:1,5. Многие заговорили, что матч бессмыслен, что Алехин не имеет шансов, что кубинец просто уничтожит претендента, как делал это уже много лет. Например, Рудольф Шпильман, болевший за претендента, небезосновательно говорил, тем не менее, что Алехин не сможет выиграть ни одной партии. Авторы книги «The Oxford Companion to Chess» Дэвид Хупер и Кеннет Уайлд отмечали, что претендент и чемпион во многом предстали противоположностями друг друга. Капабланка имел репутацию элегантного плейбоя и человека слова, был воздержан в еде и не курил, считался одарённым гениальностью свыше позиционным игроком, пренебрегавшим подготовкой к соревнованиям. Алехина, напротив, не любили, считали неискренним и неприятным в общении, он злоупотреблял курением и алкоголем, но все признавали его мастерство комбинации и вложенные усилия, которые привели его к титульному поединку.

Турнир в Баден-Бадене 1925 года. Алехин в окружении коллег демонстрирует блестящий результат - 16 очков из 20 возможных.

И Алехин понимал: в матче персональная подготовка решает больше, чем сиюминутная форма. В августе 1927 года он прибыл в Буэнос-Айрес за месяц до начала матча, чтобы успеть акклиматизироваться и освоиться на новом месте. Но тут у него воспалилась надкостница — пришлось удалить шесть зубов, а так как операция могла стать поводом для переноса матча - Алехин отказался. Капабланка прилетел за несколько дней до старта - расслабленный, улыбчивый, уверенный, что разберётся с этим русским за пару недель. Он даже не готовился. А зачем? Во всех личных встречах Капа без шансов разбирал Алехина, ничья для последнего была редкой удачей. В воздухе витало ощущение, что семь-восемь, максимум десять партий, после которых Капабланка поблагодарит всех за спектакль, заберёт гонорар, трофей и уплывёт домой, а организаторы, почёсывая затылок будут думать, как этот напористый русский приехал, навешал лапшу и свалил в закат забрав 4000 долларов.

К 1927 году Алехин был готов к матчу с Капабланкой так, как не был готов ни к одному соревнованию в своей жизни. Месяцами он сидел в Париже над партиями кубинца, выискивая слабые места, которых, по мнению всего шахматного мира, у Капабланки не существовало. Алехин выяснил, что кубинец слишком осторожен в дебюте, слабоват в эндшпиле для игрока своего уровня и в целом, зачастую слишком полагается на интуицию, не углубляясь в позицию. Он составил целое досье, в котором перечислил все недостатки противника, и разработал дебютные схемы, которые должны были вывести Капабланку из зоны комфорта. Алехин отказался от алкоголя, соблюдал строгий режим и даже провёл тренировочный матч с Максом Эйве в конце 1926 года — выиграл, но играл не в полную силу, чтобы не раскрывать все козыри перед главным боем. В отличие от Капабланки, который жил сегодняшним днём и редко заглядывал в дебютные справочники, Алехин подходил к шахматам как к науке, а не как к искусству.

Александр Алехин за работой, фото в обработке.

16 сентября состоялось открытие матча. Пришёл президент Аргентины Марсело Торкуато де Альвеар, было много цветов, дежурных речей и фотографий. Первая партия стала сенсацией — Алехин выиграл чёрными, впервые в жизни обыграв Капабланку в официальной партии. До этого счёт личных встреч был +5 −0 =7 в пользу кубинца. Ни одного поражения. И вот — первая победа. Капабланка решил, что это случайность. В третьей партии он отыгрался, в седьмой — вышел вперёд, 2:1. Все выдохнули: порядок восстановлен, а хитрый Капа просто сыграл на публику. В одиннадцатой партии Алехин сравнял счёт, в двенадцатой — вышел вперёд, 3:2. Капабланка перестал улыбаться. Ходили слухи, что он менял галстуки после каждой проигранной партии, надеясь на удачу. Галстуки не помогали. В 21-й партии Алехин провёл красивую комбинацию, которую позже включили в учебники, и увеличил счёт до 4:2. Капабланка начал нервничать — сидел над доской всё дольше, делал ходы, которые не были лучшими, и выглядел растерянным. Алехин же был спокоен. Дальше началась затяжная серия ничьих, пока в 29-й партии он наконец не выиграл — счёт стал 4:3. В 27-й и в 31-й партии Хосе имел подавляющее преимущество, но оба раза выпустил. Дважды упустить победу в матче такого уровня — это как дважды удариться об один и тот же косяк. Капабланка сломался. 32-я партия стала решающей — Алехин выиграл, счёт стал 5:3. Теперь Капабланке нужно было выигрывать три партии подряд. 33-я — ничья. 34-я — финальная. Алехин выиграл пешку, перевёл игру в эндшпиль и реализовал преимущество. Капабланка сдался без доигрывания после второго откладывания, прислав записку с поздравлениями.

Итог матча: +6 −3 =25 в пользу Алехина. 34 партии, два с половиной месяца. Это был самый продолжительный матч за звание чемпиона мира на тот момент. Победа стала сенсацией — газеты по обе стороны Атлантики писали о "крушении непобедимого кубинца" и "восхождении русского гения". Алехин с женой отправился в Чили, затем в Барселону, и везде их встречали восторженные толпы. Казалось, что мир готов принять нового короля шахмат.

Можно выделить несколько ключевых факторов такого ошеломительного результата:

1. Феноменальная подготовка. Алехин провёл беспрецедентную по глубине подготовку к матчу, изучив все слабости Капабланки.

2. Психологическая устойчивость. Его способность сохранять концентрацию в течение длительного времени оказалась выше, чем у противника.

3. Преимущество в дебютной подготовке. Постоянные новинки и неожиданные продолжения выводили Капабланку из равновесия.

4. Физическая выносливость. Строгий режим и отличная физическая форма позволили Алехину лучше переносить тяготы матча-марафона.

Алехин против Капабланки - одна из величайших шахматных битв в истории.

В феврале 1928 года в Париже, в Русском клубе, в честь победы Алехина устроили банкет. Это было знаковое событие для русской эмиграции — свой, русский человек обыграл кубинца и стал чемпионом мира. Алехин произнес речь, которая запомнилась надолго: «И вот теперь мой тост за то, чтобы та дикая бесстыдная фантасмагория, которая окутала нашу родину, исчезла бы так же бесследно, как в моей борьбе исчез призрак непобедимости Капабланки». Эмиграция рукоплескала — они услышали то, что хотели услышать. В СССР рукоплескали по-другому. В журнале «Шахматный вестник» вышла статья заместителя наркома юстиции Николая Крыленко, человека, который сам был страстным шахматистом и одним из главных организаторов шахматного движения в стране. Текст назывался: «С гражданином Алехиным у нас всё покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать». Алехин стал персоной нон грата на родине. Его имя вычеркнули из советской шахматной истории почти на тридцать лет. Позже, в том же журнале появилось, вряд ли искреннее, заявление брата Алексея: «Я осуждаю всякое антисоветское выступление, от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, брат мой или кто-либо другой».

Матч-реванш с Капабланкой так и не состоялся. Капабланка требовал реванша и предложил изменить условия — сократить матч до 16 партий, чтобы он не превращался в марафон на выносливость. Алехин отказался. Он заявил, что будет играть только на тех же условиях, на которых сам завоевал титул. Капабланка счёл это трусостью, Алехин — попыткой обойти правила. Переписка между ними стала публичной и язвительной. В 1928 году Капабланка прислал официальный вызов, но Алехин уже договорился о матче с Боголюбовым. Потом были другие претенденты, потом война. Они не играли вместе до 1936 года. Вражда стала публичной — Алехин требовал удвоения гонорара, если в турнире участвовал Капабланка.

В 1928 году Алехин не играл в турнирах. Он вообще не выступал в соревнованиях весь год, сосредоточившись на книгах. Первая — «На пути к высшим шахматным достижениям» — вышла в 1928 году. В ней он подробно разобрал свои лучшие партии, включая матч с Капабланкой, и объяснил, как он готовился к этому матчу. Вторая — о нью-йоркском турнире 1927 года — вышла чуть позже. Он писал их с дотошностью, которая поражала даже его поклонников. Каждая партия, каждый ход — всё было разобрано, проанализировано, объяснено. Алехин готовился укреплять свою корону. Впереди были годы, которые должны были показать, что победа над Капабланкой была не случайностью, а закономерностью.

Часть 4: Чемпион без страны

После победы над Капабланкой и всех связанных с ней скандалов наступил 1928 год — год, когда Алехин вообще не играл в турниры. Он сидел в Париже, писал книги и, наверное, впервые за долгое время просто ковырялся в носу. Но отдых длился недолго — корону надо защищать. В 1929 году первым в очередь встал Ефим Боголюбов — немецкий шахматист русского происхождения, который к тому времени уже плотно обосновался в элите. Матч проходил в Германии и Голландии, состоял из 25 партий, и Алехин выиграл со счётом 11:5 при 9 ничьих. Боголюбов был сильным соперником, но не настолько, чтобы всерьёз угрожать чемпиону.

Первая партия матча Алехин - Боголюбов, 1929.

После матча Алехин вернулся в турниры. В 1930 году он съездил в Сан-Ремо показать мастер-класс, где набил 13 побед, 2 ничьи и 0 поражений. Отрыв от второго места 3,5 очка. В 1931 году в Бледе — 20,5 очков из 26, отрыв от второго места — 5,5 очков. Такие результаты обычно случаются, когда гроссмейстер играет с любителями, но Алехин играл с сильнейшими игроками мира. Алехин уничтожал соперников с такой лёгкостью, будто бы те едва выполнили третий разряд. Играл агрессивно, дерзко и с какой-то злостью, будто бы больше переживал не о изрядно наскучившем первом месте, а о том, сумеет ли он снова уделать оппонента до 30-го хода: «Господин Алехин, как вы думаете, через сколько ходов этот товарищ с усами в неряшливом пиджаке за соседним стулом остановит часы? Хм, ставлю на 25 ходов. Но он чемпион Америки! Тогда я лучше перестрахуюсь и сыграю более консервативно. Моя ставка — 26 ходов».

В 1932 году он отправился в кругосветное турне, которое длилось до мая 1933 года. Он объехал США, Мексику, Гавайи, Японию, Китай, Филиппины, Сингапур, Индонезию, Новую Зеландию, Цейлон, Египет, Палестину и Италию — список городов звучал как маршрут кругосветного свадебного круиза, только вместо невесты у него была шахматная доска. Всего за поездку он сыграл 1320 партий, из которых выиграл 1161, 94 закончились в ничью и проиграл всего 65. В среднем он играл больше трёх партий в день, и при этом побеждал в 88% случаев. В 1933 году в Чикаго он побил рекорд игры вслепую — 32 доски, 12 часов за доской, результат +19 −4 =9. Рекорд продержался до 1937 года, но многие до сих пор считают его величайшим достижением в этом жанре.

В 1934 году Алехин расстался с Надеждой Васильевой и женился на Грейс Висхар, шахматистке, выступавшей в женских турнирах, гражданке США и Великобритании. Грейс, до того, как стала Алехиной, выиграла небольшой шахматный турнир в Токио и сыграла с Александром Алехиным в сеансе в 1933 году. Ее призом стала одна из книг Алехина. Она попросила его подписать книгу, и с этого момента между ними завязались отношения. Они поженились 26 марта 1934 года в Вильфранш-сюр-Мер, недалеко от Ниццы, Франция. Она была на 16 лет старше своего мужа и чрезвычайно богата. У нее был великолепный замок Ла-Шателени в Нормандии и художественная студия в Париже. Судя по всему доктор Алехин был не только королём шахмат, но и чемпионом мира по поиску спонсоров. В том же году Алехин снова встретился с Боголюбовым — второй матч, снова победа: 8 побед, 3 поражения, 15 ничьих. Всё шло к тому, что Алехин будет чемпионом вечно, пока в 1935 году не случился сбой.

Макс Эйве — голландский шахматист, которого никто не считал серьёзным претендентом — неожиданно для всех выиграл матч у Алехина: 9 побед против 8, 13 ничьих. Однако он был подготовлен — в отличие от Алехина, который начал матч уверенно (выиграл первую, третью и четвёртую партии), а потом просто сдулся. Алехин проиграл корону тому, кого никто не воспринимал всерьёз. Потом он быстро, пока на горизонте не появился силуэт Капабланки, подписал контракт на матч-реванш и начал готовиться. Два года он работал над собой, отказался от алкоголя и вернулся к строгому режиму, снова изучал соперника, как когда-то изучал Капабланку. В 1937 году состоялся матч-реванш с Эйве. На этот раз Алехин был готов — он выиграл 10 партий, проиграл 4 и 11 свёл вничью, вернув себе звание чемпиона мира.

Драматичный матч-реванш 1937 года. Алехин возвращает себе звание чемпиона мира в напряженной борьбе с Максом Эйве.

В 1938 году на АВРО-турнире он занял лишь четвёртое-шестое место, пропустив вперёд молодых и амбициозных соперников — Кереса и Файна. Алкоголь давал о себе знать, здоровье ухудшалось, и Алехин всё чаще выглядел уставшим и разбитым. В 1939 году он поехал на Олимпиаду в Буэнос-Айрес, где в матче Франция - Куба должен был встретиться с Капабланкой на первой доске. Однако сборная Куба заменила его на резервиста, чтобы не портить тому личную статистику. Они увидели друг друга только на церемонии награждения - Капабланка получил бурные овации, а Алехин, занявший второе место, демонстративно покинул зал. Это была их последняя встреча.

А потом началась вторая мировая война. Алехин, которому было уже под 50, не подлежал призыву по возрасту и состоянию здоровья, но пошёл добровольцем — то ли от чувства долга перед Францией, которая дала ему гражданство и крышу над головой, то ли оттого что сидеть в Париже и ждать, пока немцы войдут в город, было ещё хуже. Он служил переводчиком во французской армии — сидел в штабе, переводил приказы и, наверное, в перерывах играл сам с собой в шахматы на мятой бумажке. Когда Франция капитулировала, Алехин оказался в зоне оккупации. Денег не было, жить было не на что, и он начал делать то, что умел лучше всего — играть в шахматы. В 1941 году он принял участие в турнире в Мюнхене и занял второе-третье место. Потом были турниры в Кракове, Варшаве, Зальцбурге, Праге — все они проходили под эгидой нацистского Шахматного союза Великой Германии. Алехин объяснял это тем, что у него не было других средств к существованию, и что он пытался сохранить имущество своей жены, которая была американкой и еврейкой, от репрессий.

В марте 1941 года в парижской газете Pariser Zeitung вышла серия из шести антисемитских статей под общим названием "Арийские и еврейские шахматы". В статьях все шахматисты делятся на два типа в зависимости от манеры игры, и эта классификация связывается с расовым происхождением.

Примечание: Дальше, дорогой мой читатель, чтобы быть политкорректным я временно сменю свой стиль с ироничного на нейтральный, и постараюсь вкратце, но исчерпывающе написать о содержании этих статей:

В этих статьях утверждается, что «еврейский» шахматный стиль — это осторожная игра, что есть проявление национальных черт характера: меркантильность, трусость, отсутствие творческого начала, склонность к спекуляции и торгашеству. Шахматы описываются как поле битвы, где еврейские шахматисты избегают честной схватки, прячутся за защитой, не рискуют и пытаются выиграть не силой, а хитростью и мелочным подсчётом. Так же он пишет, что «еврейская школа» сознательно подавляет красоту игры, превращая шахматы в скучную математику. Ласкер характеризуется не просто как «холодный», а как носитель «разрушительного духа», который убивает всё живое в шахматах. Тарраш называется догматиком, чьи правила созданы для того, чтобы задушить любую фантазию.

В то время как «Арийский» стиль — это атакующая игра, которой присущи: смелость, благородство, творческое начало, склонность к созиданию и героизму. Шахматы описываются как поле битвы, где арийские шахматисты идут в открытую схватку, не прячутся, рискуют и пытаются выиграть силой духа, интуицией и красотой комбинаций. Она по мнению автора обогащает игру, превращая шахматы в высокое искусство. Морфи, Чигорин и ранний Стейниц характеризуются как носители «нордического духа», которые создают живую, динамичную игру, полную фантазии и благородных жертв. Самого себя Алехин тоже относит к этому типу.

В тексте проводятся прямые параллели между шахматной доской и расовой борьбой. Утверждается, что «еврейский подход» к шахматам аналогичен еврейскому влиянию в культуре и экономике — везде, по мнению автора, проявляется одна и та же схема: отсутствие созидания, паразитирование на чужом и разрушение традиционных ценностей. Одно из ключевых нацистских понятий — «очищение» от еврейского влияния. Алехин прямо пишет, что требуется институциональный пересмотр и шахматный мир нуждается в «очищении» от еврейской школы, и что пришло время освободить шахматы от этого «балласта».

В заключительных частях статей Алехин пишет, что «еврейские шахматы» завели игру в тупик и что необходимо освободить шахматный мир от этого влияния, вернув ему «арийскую» чистоту, смелость и героический дух и являются единственно правильным путём развития игры.

Очередной выпуск Schach-Ecke der Pariser Zeitung с антисемитскими статьями

Алехин позже утверждал, что статьи были переписаны немецкими редакторами, а оригинальный текст не содержал антисемитских выпадов. В то же время другой исследователь, Жак де Моннье, утверждал, что в 1958 году видел черновики этих статей, написанные Алехиным собственноручно, которые Грейс Висхар перед смертью передала знакомому. Кроме того, аналогичные рассуждения содержатся в интервью, которые Алехин в сентябре 1941 года давал испанской прессе, и в обзорах турниров, которые чемпион мира также публиковал в этой газете. В любом случае, статьи вышли, и Алехин стал ассоциироваться с нацистским режимом. Это пятно будет преследовать его до конца жизни.

С 1941 по 1943 год он играл в турнирах в Германии и на оккупированных территориях. Среди его соперников были Керес, Боголюбов, Юнге — имена, которые ещё недавно были его главными конкурентами, а теперь стали партнёрами по выживанию. Он выиграл несколько турниров, включая так называемый Чемпионат Европы в Мюнхене — соревнование, которое ни один уважающий себя шахматист не признал бы легитимным. Также в этот период Алехин несколько раз давал сеансы одновременной игры вслепую для офицеров вермахта.

Сцена из художественного фильма по роману А. Котова "Белый снег России". Реконструкция одного из самых противоречивых эпизодов в биографии шахматного гения.

В январе 1943 года Алехин заболел скарлатиной — в зрелом возрасте эта болезнь может быть смертельной. Его здоровье, основательно подорванное многолетним и усугубившимся пристрастием к алкоголю, а также пережитыми моральными и физическими потрясениями, неуклонно ухудшалось. В октябре 1943 года Алехин уехал на турнир в Испанию и больше не вернулся на оккупированные территории. После недолгого пребывания в Испании Алехин перебрался в Португалию, где проведёт остаток своей жизни. Он влачил жалкое существование, живя в бедности и зарабатывая на жизнь случайными заработками — участием в скромных местных турнирах, частными уроками шахмат, написанием статей. Грейс осталась во Франции и ждала его до конца войны. Они больше не встретятся.

Часть 5: Несостоявшийся матч

В 1945 году, когда война закончилась, Алехина пригласили на турниры в Лондон и Гастингс. Он обрадовался — наконец-то он сможет вернуться в большой шахматный мир, заработать деньги и напомнить всем, кто он есть. Но приглашения отозвали. Американские и голландские шахматисты пригрозили бойкотом, если Алехин будет участвовать. Его обвиняли в сотрудничестве с нацистами, в антисемитских статьях и в том, что он играл в турнирах под свастикой. Алехин писал письма, объяснял, оправдывался, но ничего не помогало. В конце 1945 года за председательством Эйве был создан комитет по расследованию его деятельности. На повестке стоял вопрос о лишении его звания чемпиона мира и объявлении бойкота. Единственным, кто высказался в пользу Алехина, был Тартаковер; он не только выступил против бойкота, но и попытался организовать сбор средств в пользу чемпиона. В конце концов комитет решил передать вопрос на рассмотрение в ФИДЕ. Алехину было предложено прибыть во Францию для рассмотрения его дела французской шахматной федерацией. Он подал документы для получения разрешения на въезд, но разрешение пришло уже после его смерти.

Единственным лучом света в этой мрачной ситуации стало неожиданное возобновление переговоров о матче с Михаилом Ботвинником. Советский Союз, стремившийся к тотальной шахматной гегемонии и легитимизации своего лидера в ранге чемпиона мира, был готов проигнорировать политические осложнения, связанные с одиозной репутацией Алехина. В начале 1946 года пришло долгожданное официальное согласие ФИДЕ на проведение матча. Казалось, у старого чемпиона появился последний шанс спасти свое наследие, реабилитироваться в глазах мира, вернувшись к тому, что он умел делать лучше всего на свете — к великой борьбе за шахматную корону прямо за доской.

Александр со своим любимым котом Чесс.

Но этому историческому матчу не суждено было состояться. Утром 24 марта 1946 года Александр Алехин был найден мертвым в своем номере в отеле «Парк» в португальском Эшториле. Обстоятельства его кончины были полны мрачного символизма: он сидел в кресле у столика, на котором была аккуратно расставлена шахматная доска с незаконченной позицией, как будто он размышлял над очередной грядущей партией. Официальной причиной смерти был назван несчастный случай — асфиксия, удушье куском мяса, которое вызвало паралич сердца и привело к остановке дыхания. Таким образом, человек, который пережил две мировые войны, две революции, тюрьму в двух странах, воспаление надкостницы и скарлатину, умер от плохо пережёванного куска мяса. Однако обстоятельства его смерти породили множество версий: одни предполагали, что он был убит агентами советских спецслужб, дабы освободить дорогу Ботвиннику и не рисковать титулом в непредсказуемом матче; другие — что его устранила рука таинственного «мстителя» за сотрудничество с нацистами; третьи винили во всем «западных партнеров», не желавших передачи чемпионского титула в СССР.

Советский журнал «Шахматы в СССР» напечатал некролог за подписью Петра Романовского, старого знакомого Алехина по дореволюционным турнирам. В нём говорилось: «Алехин родился и вырос в России. В нашей стране развились его шахматный талант и сила. Советские шахматисты высоко ценят Алехина как выдающегося мастера, внёсшего богатый вклад в сокровищницу шахматного искусства. Но, как к человеку морально неустойчивому и беспринципному, наше отношение к нему может быть только отрицательным». Некролог, в котором сочетаются признание гениальности и публичная порка покойника. В Советском Союзе даже они были идеологически выдержанными и смерть не была оправданием для политической неблагонадёжности.

Алехина похоронили в Эшториле. В 1956 году советские власти выразили желание перезахоронить его в усыпальнице Прохоровых у Новодевичьего монастыря — мол, он же наш, русский, дворянин, родственники там лежат. Но вдова Грейс, которая умерла в том же 1956 году, незадолго до перезахоронения, настояла на Париже. Она хотела, чтобы он лежал там, где провёл большую часть жизни. 25 марта 1956 года прах Алехина перезахоронили на кладбище Монпарнас. На церемонии присутствовали президент ФИДЕ Фольке Рогард и большая делегация из СССР. На надгробии высекли: «Шахматному гению России и Франции». Только вот даты жизни указали неправильно.

Алехин умер непобеждённым чемпионом. Единственный в истории. В 1948 году пять сильнейших шахматистов мира разыграли его корону в матче-турнире, который выиграл Ботвинник. Советский гроссмейстер, который когда-то, будучи 14-летним мальчиком, обыграл Алехина в сеансе одновременной игры, стал его преемником. Алехин остался в истории как человек, который выиграл всё, но потерял страну, уважение и самого себя. Он умер за доской. Он ушёл как шахматист.

Надгробие Александра Алехина на парижском кладбище Монпарнас. Памятник создан шахматистом и скульптором Абрамом Барацем. Надпись гласит: "Шахматному гению России и Франции". Здесь же похоронена жена Алехина Грейс Висхар.

Отталкиваясь от богатого наследия Александра Алехина, можно сказать, что его партии и по сей день остаются источником вдохновения для шахматистов по всему миру. Если вы хотите не просто изучать историю великих игр, но и сами научиться мыслить стратегически, видеть комбинации и строить атаки, как это делали великие мастера, приглашаем вас провести занятие в нашей школе.

Опытные преподаватели помогут вам сделать первый ход на пути к собственным шахматным победам. Запишитесь на пробный урок на нашем сайте, и пусть ваша партия с шахматами будет долгой и успешной.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Василий Смыслов: плоть от плоти своей эпохи

Москва, 1921

Василий Смыслов родился в Москве 24 марта 1921 года, и уже в шесть лет знал, как ходят фигуры — научил отец, который сам в свободное от работы времени поигрывал в шахматы и даже получил первый разряд. В москворецком Доме пионеров юный Василий играл, как все, не выделялся, особого таланта не проявлял. В подростковом возрасте он попал на обучение к заслуженному мастеру СССР Андрэ Арнольдовичу Лилиенталю и начал быстро прогрессировать. Настолько быстро, что в 1938 году, когда ему стукнуло семнадцать, он сенсационно разделил первое-третье место на всесоюзном турнире шахматистов первой категории и первое-второе на чемпионате Москвы. Этого хватило, чтобы получить звание мастера спорта СССР.

Виктор Герасимов - Василий Смыслов (чёрные) 1935г.

В молодости он даже какое-то время занимался боксом у заслуженного мастера Евгения Огуренкова. Видимо, ему казалось, что шахматы — это недостаточно травматично. Особых успехов в мордобое он не достиг, зато в шахматах в 1940 году на чемпионате СССР он занял третье место, в 1941-м снова третье, в 1944-м второе, в 1948-м снова второе, в 1949-м разделил первое-второе с Давидом Бронштейном. В 1946 году на турнире в Гронингене он занял третье место, и этого хватило, чтобы попасть в матч-турнир на первенство мира 1948 года, где он финишировал вторым после Михаила Ботвинника. Так началась его долгая дорога к короне, которая заняла почти десятилетие.

Год на троне

В 1950 году Василий получил от ФИДЕ звание международного гроссмейстера и примерно в этот же период начинает долгосрочную работу с международным мастером и шахматным теоретиком Владимиром Павловичем Симагиным, который в 1962 году тоже получит высшее шахматное звание. В 1953 году Смыслов выиграл турнир претендентов, в 1954 году сыграл чемпионский матч с Ботвинником, который закончился вничью — семь побед, семь поражений, десять ничьих — и титул остался у соперника. В 1956 году он снова выиграл турнир претендентов и в 1957 году опять встретился с Ботвинником — шесть побед, три поражения, тринадцать ничьих — и стал седьмым чемпионом мира.

Василий Смыслов (белые) - Михаил Ботвинник 1954г.

Уже через год, в 1958-м, Ботвинник взял реванш: пять побед у Смыслова, семь у Ботвинника, одиннадцать ничьих — и корона вернулась к прежнему владельцу. Смыслов остался с воспоминанием о том, что был чемпионом ровно один год.

Он не выглядел раздавленным и просто продолжил играть. В 1984 году, когда ему было 62 года, он, под руководством Юрия Авербаха, весьма успешно провёл турнир претендентов по нокаут-системе, пройдя в четвертьфинале и полуфинале Роберта Хюбнера и Золтана Рибли. В финальном матче с Гарри Каспаровым, которому был 21 год. Смыслов проиграл 4,5 : 8,5. Справедливости ради, тот 21-летний юноша в своих парах отправил на заслуженный отдых Александра Белявского (6:3) и Виктора Корчного (7:4), поэтому ловить ему в очном противостоянии было нечего.

Смыслов со своей супругой Надеждой.

В составе сборной СССР он выиграл девять шахматных олимпиад, пять командных чемпионатов Европы, командный чемпионат мира. Его ставили на доску в ответственные моменты, потому что знали: «Смыслов сыграет как минимум вничью, а если соперник ошибётся — выиграет». «Надёжный игрок, не чрезмерно амбициозен, играет сильно, в своё удовольствие, чуть слабее Ботвинника, даже отнял кубок, пока тот был слишком увлечён вычислительными машинами» - примерно так его описывало его окружение. В клубных турнирах он выступал за «Буревестник» и сборную Москвы, выигрывал командные чемпионаты СССР, Кубки СССР, Кубки европейских клубных команд. Даже в возрасте за семьдесят он продолжал участвовать в соревнованиях и часто являлся самым возрастным среди участников.

Баритон и этюды

Параллельно с шахматами Смыслов занимался вокалом, чем сильно раздражал Ботвинника. В 1950 году он приходил на прослушивание в Большой театр, но безуспешно. Смыслов не бросил пение, но перестал воспринимать его как карьеру. В 1996 году, уже в 75 лет, он дал сольный концерт в Большом зале Московской консерватории. Он записал две пластинки, которые стали раритетами — потому что их выпустили малым тиражом, потому что где вы ещё послушаете композиции от чемпиона мира по шахматам?

Смыслов писал учебники по теории эндшпиля. Самая известная из них — «Теория ладейных окончаний» в соавторстве с Григорием Левенфишем, которая стала пособием для нескольких поколений шахматистов. Позже вышли «В поисках гармонии», «Летопись шахматного творчества», «Искусство эндшпиля». Смыслов составлял этюды и в 1957 году получил звание международного арбитра по шахматной композиции.

Маэстро в двух ипостасях.

Смыслов женился на Надежде Андреевне, которая была на три года старше и уже имела сына от первого брака — муж был репрессирован. Своих детей у них не было, а пасынок Владимир Селиманов погиб в 21 год — и эта новость, как и многое в жизни Смыслова, ушла в подвал биографии, потому что он не любил выносить личное на свет. Они жили в сталинской высотке на Кудринской площади, летом уезжали на дачу в Барвиху. Они прожили вместе почти шестьдесят лет. В последние годы он страдал от бессонницы и ночами садился за доску, перебирал этюды. Он скончался 27 марта 2010 года в Боткинской больнице от сердечно-сосудистой недостаточности в возрасте 89 лет. Даже на исходе сил он оставался верен своей любимой супруге и шахматам — они были его лекарством, его смыслом и тихой радостью.

Шахматы редко были для Смыслова громкой славой — чаще медитативной тишиной, разговором с самим собой за доской. Именно такая глубокая, личная связь с игрой и рождает настоящих чемпионов. Если вы тоже чувствуете, что за белыми и чёрными фигурами скрыто больше, чем просто ходы, приглашаю вас на бесплатный пробный онлайн-урок. Мы поможем почувствовать игру так, как её чувствовали чемпионы.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Вильгельм Стейниц: король, свергнутый собственным разумом

Глава первая: Кафе «Куропатка»

Представьте себе Прагу, но не ту туристическую, с башнями из открыток и ароматом свежесваренных кнедликов, а самую что ни на есть непарадную — середину тридцатых годов девятнадцатого века, еврейское гетто, где узкие улочки пахнут щами, спорами и вечным желанием пролетария выбиться в люди. В одной из таких улочек в семье портного Йозефа-Саломона Штайница, который шил на заказ, но явно не на герцогов, четырнадцатого мая (или, если верить разным источникам, чуть позже, но самому герою эти споры потом будут до фонаря) случилось пополнение. Мальчика назвали Вольф. В семье, где от двух браков отца набралось тринадцать детей, Вольф девятым, но часть детей умерли младенцами.

Йозеф-Саломон, человек, чья жизнь была посвящена иголке, сантиметру и вечной борьбе с непослушной ниткой, вряд ли думал, что его отпрыск прославит фамилию. Но Вольф уже в детстве проявил характер, который портному ремеслу не способствует: он был упрям, себе на уме и ко всему проявлял интерес, кроме того, что ему навязывали. Шахматы, например, появились в его жизни, когда ему стукнуло двенадцать. И это была классическая история: кто-то показал, как ходят фигуры, и всё — мальчик пропал. Пропал настолько, что в голове у него вместо таблицы умножения начали выстраиваться дебютные схемы, а вместо молитв — варианты атаки на короля. Учителя в еврейской школе, надо полагать, были в лёгком недоумении: парень-то способный, но мысли его витают где-то не там, где положено.

В 1857 году Вольф, видимо, решил, что его имя звучит слишком по-простолюдински и сменил его на Вильгельма. Звучало солиднее, имперски так, с претензией. Под этим именем он и отправился покорять Вену, поступив в Политехнический институт. Вена тогда была городом, где звенели шпаги, кружились вальсы и пахло кофе с молоком, а в подвалах и кафе копились молодые люди, которые хотели стать кем-то, но пока были студентами. Вильгельм, выходец из многодетной семьи портного, должен был учиться прилежно, потому что на хлеб ему давали только родительские надежды и собственные руки. Но руки, как выяснилось, тянулись не к чертёжному перу, а к шахматным фигурам.

Чтобы как-то существовать, он начал подрабатывать репортёром — писать заметки, вероятно, о том, что в городе всё спокойно, погода стоит хорошая, а на шахматной арене снова кто-то кого-то разделал под орех. А в свободное от учёбы и писанины время он пропадал в кафе «Куропатка», где быстро освоил шахматные азы. Это заведение в Вене было настоящим клубом для шахматных бродяг, любителей поглазеть на комбинации и, конечно, для игроков на ставку, для которых проигрыш мог означать остаться без обеда на неделю. Стейниц, который был парнем въедливым, неуступчивым и до жути самолюбивым, быстро освоился в этой среде. Он играл жёстко, агрессивно и, что важно, на деньги. Игра на ставку — отличная школа: она отучает от красивых жестов, когда на кону твой ужин.

В 1858 году его приняли в Венское шахматное общество. Звучит торжественно, но на деле это была тусовка таких же, как он — голодранцев и одержимых, которые вместо того чтобы делать карьеру инженера или юриста, тратили вечера на разбор партий. Стейниц в этой тусовке быстро вырос. Сначала третье место в чемпионате общества, потом второе, а в 1861-м он уже всех уделал, выиграв тридцать партий из тридцати четырех. Тридцать из тридцати четырёх — это вам не шутки. Это значит, что соперники выходили из-за стола с чувством глубокой несправедливости мира и желанием больше никогда не видеть этого сурового парня с огромным лбом.

Политехнический институт тем временем смотрел на успехи своего студента с растущим недоумением. Вместо того чтобы сдавать экзамены по сопромату и начертательной геометрии, Вильгельм строил на доске позиции, которые ни один уважающий себя профессор не одобрил бы. Итог был предсказуем: после года обучения его отчислили. Формулировка, скорее всего, была вежливой — что-то вроде «не сдал очередные экзамены», но по сути это означало: «выбирай, парень, кем ты хочешь быть — инженером или шахматным бомжом». Какой вариант выбрал Стейниц, думаю, не стоит говорить. И это решение, как ни странно, оказалось одним из самых правильных в его жизни, хотя в тот момент, когда он выходил из института с пустыми карманами и полной головой ферзевых гамбитов, окружающие наверняка крутили пальцем у виска.

В 1862 году в Лондоне, куда на Всемирную выставку съезжались люди со всей Европы, затеяли международный шахматный турнир. Венское шахматное общество, которому было лестно показать своего лучшего бойца, делегировало Стейница. Молодой человек, только что вылетевший из института, без гроша в кармане, но с уверенностью, что он знает об игре больше, чем эти напыщенные англичане, погрузился на судно и отправился покорять столицу Британской империи.

Турнир он отыграл… скажем так, без фанфар. Шестое место из четырнадцати. Восемь очков из тринадцати, причём два очка ему пришли сами — соперники просто не явились. С виду — результат никакой, проходняк. Но есть два «но». Во-первых, это был его первый крупный международный старт, и он вообще оказался в призовой шестёрке, что уже неплохо для дебютанта. Во-вторых, он сыграл одну партию, после которой на него обратили внимание. Против некоего Огастаса Монгредиена Стейниц выдал комбинацию, которую потом перепечатывали шахматные журналы Европы. Пожертвовал ладью, потом ещё коня, устроил королю противника такие мытарства, что тот, наверное, проклял день, когда взял в руки фигуры. Эту партию признали красивейшей на турнире. И это важно не потому, что Стейниц был красавчиком-комбинатором — хотя в ту пору он был именно им, романтиком жертв и атак. Важно другое: после турнира он решил остаться в Лондоне. Не поехал назад в Вену доучиваться, не вернулся к родителям в Прагу. Просто взял и остался.

Лондон шестидесятых годов девятнадцатого века был шахматной Меккой. Там были клубы, там были газеты, там были деньги и, главное, там были люди, готовые играть на ставку. Стейниц поселился в городе и начал делать то, что умел лучше всего: выигрывать у местных мастеров. Он играл в ресторане Simpson's Divan, где джентльмены после обеда любили поглазеть на шахматные баталии. Соперники попадались разные, но почти всех он обыгрывал, причём настолько уверенно, что часто давал фору — пешку, ход, а то и то и другое вместе. Это был не столько способ заработать на хлеб, сколько способ заявить: я здесь главный.

В 1863 году он встретился с Джозефом Генри Блэкберном — британской звездой, которая тогда считалась одним из сильнейших в мире. Изрядно заматеревший в боях с сильнейшими Стейниц сотворил сенсацию: разобрал его со счётом 7:1 при двух ничьих. Блэкберн, надо отдать ему должное, оказался мужиком с характером — он не затаил обиду, они потом много лет играли и даже дружили, насколько это вообще возможно между двумя такими упрямцами.

В 1866 году Стейниц вызвал на матч легенду Адольфа Андерсена. Тот самый, кто выиграл первый международный турнир в Лондоне в 1851-м, кто считается сильнейшим шахматистом мира после того, как Пол Морфи, разгромивший Андерсена, внезапно покинул чат. Андерсен был воплощением «романтической школы»: жертвы, атаки, красота любой ценой, защита — для слабаков. Стейниц, который ещё вчера был таким же романтиком, сейчас почему-то решил, что красота — это хорошо, но победа — это лучше. И что атака без позиционной подоплёки — это, по сути, игра в рулетку. Справедливости ради, стоит заметить, что такой подход на сегодняшний день считается самым верным и Вильгельм, со своим революционными идеями, безусловно, сильно опережал своё время.

Матч играли до восьми побед. Началось с того, что Андерсен выиграл первую партию. Потом Стейниц взял четыре подряд. Потом Андерсен сравнял. Итог — 8:6 в пользу Стейница. Ни одной ничьей — просто рубка на выживание. Примечательно, что когда Андерсен играл белыми, он из семи партий в шести выбирал гамбит Эванса — острейшее, бескомпромиссное начало. А когда Стейниц играл белыми, он пять раз ставил королевский гамбит. Ибо дух времени был таков, что считалось: настоящий мужчина гамбит не отклоняет, и Андерсен снова и снова принимал гамбитную пешку и лез в мясорубку. Стейниц же, который только начинал формулировать для себя идеи о том, что в шахматах главное — не красота жертвы, а правильность позиции, воспользовался этим сполна.

Кафе Rebhuhn (Куропатка) в Вене. Наши дни.

После этой победы многие, включая самого Стейница, стали считать его чемпионом мира. Официального титула тогда ещё не было, но в шахматном мире сложился консенсус: раз ты побил сильнейшего, значит, ты и есть сильнейший. Стейниц, человек самолюбивый и к своей репутации относившийся крайне трепетно, эту дату — 1866 год — потом всегда называл началом своего чемпионства. И если присмотреться к его дальнейшей жизни, в этом есть резон: следующие двадцать лет он, по сути, никому не отдавал неформальное звание, хотя были и неудачи, и поражения, и моменты, когда казалось, что корона качнулась.

В конце шестидесятых, случился эпизод, который Стейницу, скорее всего, снился в кошмарах. В конце 1866-го он сыграл матч с Генри Бёрдом — крепким английским мастером. Выиграл, но с трудом: 7:5 при пяти ничьих. Победа есть победа, но Бёрд после матча, известный своим острым языком, бросил фразу, которая попала в цель: мол, Морфи мог бы давать Стейницу вперёд пешку и ход. То есть тот самый Пол Морфи, который ушёл из шахмат в расцвете сил, всё ещё считался эталоном, а Стейниц, только что побивший Андерсена, Блэкберна, Бёрда, оказывался в глазах некоторых всего лишь вторым номером после американского гения, который давно уже не играет.

Это задело честолюбивого Стейница. Задело настолько, что он, видимо, начал всерьёз переосмысливать свой подход к игре. Он уже тогда, в конце шестидесятых, начал подозревать, что комбинационная школа, какой бы красивой она ни была, ведёт в тупик, если не опираться на позиционные принципы. Позже он сам писал, что после турниров в Париже (1867) и Баден-Бадене (1870), где он не смог занять первое место, он «вынужден был призадуматься». В переводе с вежливого на русский это означало: «Я злился, бесился, не понимал, как эти выскочки меня обходят, и в конце концов сел разбираться, где я лажаю». Результатом стала теория, которая перевернула шахматы. Но до её триумфального шествия было ещё далеко, и публика, которая любила эффектные жертвы, встретила новые идеи Стейница без особого энтузиазма. Ему предстояло изобрести позиционную школу и почти в одиночку десять лет доказывать, что это не занудство, а высшая математика шахмат. И делать это он будет с таким упорством, что враги будут плодиться быстрее, чем количество сыгранных партий.

Глава 2: Чернильная война

Итак, к началу 1870-х годов Вильгельм Стейниц, выходец из пражского гетто, бывший студент-недоучка, а ныне признанный (по крайней мере, им самим) сильнейший шахматист мира, обосновался в Лондоне. Жил он скромно, без особого шика, но при этом умудрился обрасти такой сетью амбиций, обид и теоретических убеждений, что любое прикосновение извне вызывало у него реакцию, достойную оголённого провода. Внешне он уже начинал походить на того самого Стейница, которого потом запомнит история: мощная голова с огромным лбом, рыжеватая борода, которая со временем станет совсем седой, и тяжёлый и пристальный, пронизывающий взгляд.

В 1872 году он встретился с молодым Иоганном Цукертортом. Тот был немцем, тихим, въедливым, с виду напоминал скромного бухгалтера с чёрной густой бородой и задумчивым, непритязательным взглядом. До этого момента он ничем особо не блистал за пределами Германии, и матч со Стейницем воспринимался как тренировочный спарринг для чемпиона. Стейниц выиграл его со счётом 7:1 при четырёх ничьих. Цукерторт ушёл в тень, но, как потом выяснится, не простил и не забыл. А Стейниц, окрылённый, отправился на турнир в Вену, который должен был стать его звёздным часом.

Турнир 1873 года в Вене был устроен так: играли микроматчи до двух побед. Стейниц выиграл десять микроматчей из одиннадцати, проиграл только Блэкберну, с которым потом в финале разобрался 2:0, и получил первый приз — 2000 гульденов - огромная сумма, на которую можно было купить небольшой домик в пригороде. Казалось бы, вот он, триумф. Но именно на этом турнире начали проявляться первые трещины в отношениях Стейница с публикой и коллегами. Потому что играл он уже не так, как раньше.

Публика, привыкшая к тому, что шахматы — это когда фигуры летают по доске, кони жертвуются на f7, а король противника получает мат после красивого вскрытого шаха, смотрела на партии Стейница и… скучала. Он не бросался в атаку сломя голову. Он медленно, методично, как минёр, устанавливающий взрывчатки замедленного действия, перекрывал сопернику все возможности для контригры. Он создавал позиции, в которых противник задыхался не от количества угроз, а от отсутствия нормальных ходов. Это было настолько непривычно, что зрители, а заодно и многие игроки, решили: Стейниц просто перестал уметь красиво играть. Он стал занудой, трусом, который боится риска. Никто ещё не понял, что они присутствуют при рождении новой шахматной парадигмы. Позже данный стиль игры, доработав и усовершенствовав возьмёт на вооружение Тигран Петросян, но о нём вы сможете прочитать в соответствующем разделе.

Сам Стейниц, получив приз и почувствовав себя королём положения, решил, что пора бы ему заняться чем-то более серьёзным, чем просто выигрывать партии. Нужно было учить этих неблагодарных тупиц, как правильно играть. И тут судьба подкинула ему подарок. В январе 1873 года ему поступило предложение от английского журнала «Филд» (The Field) стать редактором шахматного отдела. «Филд» был солидным изданием — там писали про охоту, рыбалку, спорт. Шахматный раздел там был, но вяленький, без искры. Стейниц согласился и на следующие девять лет, по сути, завязал с серьёзными турнирами. Девять лет! Он будет только изредка выходить к доске, давать сеансы одновременной игры, иногда играть вслепую (чем, кстати, владел блестяще), но основным его полем битвы станет бумага.

Стейниц и Ласкер в Филадельфии.

И вот тут начинается самое интересное, потому что Стейниц-журналист — это человек, которого, если бы он жил в наше время, давно бы заблокировали во всех соцсетях за неуживчивый характер и несоблюдение правил ведения дискуссии. Он писал статьи, в которых разбирал партии, и делал это так, будто преподавал в школе для умственно отсталых. Каждый его комментарий был пропитан уверенностью в собственной непогрешимости. С присущей ему надменностью он не просто указывал на ошибки — он объяснял, почему игравший белыми идиот, который вышел в магазин за хлебом, и случайно перепутав дверь попал на шахматный турнир, а играющий чёрными безнадёжный олигофрен, который не может этим воспользоваться. При этом среди потока словесного уничтожения была и конструктивная критика: он описывал понятие позиционной оценки, объяснял, что атака имеет смысл только тогда, когда позиция противника уже ослаблена, что пешечная структура — это каркас, на котором всё держится, и что короля, между прочим, можно и нужно использовать как активную фигуру, а не прятать в угол, как трусливого зайца.

Проблема была в том, что коллеги-шахматисты, которые тоже писали в свои журналы, с таким подходом были категорически не согласны. Особенно Цукерторт, который после разгрома 1872 года не исчез, а уехал в Германию, набрался сил и теперь вместе с журналистом Леопольдом Гоффером редактировал «Чесс Мансли» (Chess Monthly). Журнал был авторитетный, конкурировал с «Филдом», и когда Стейниц в 1881 году опубликовал разгромную критику аннотаций Цукерторта к партиям берлинского турнира, началось такое, что шахматный мир замер в ужасе и восторге одновременно.

Это назвали «чернильной войной» (Ink War). Два журнала, два главных редактора, два шахматиста с непомерным самомнением обменивались такими пассажами, что современные интернет-баталии покажутся вам вежливой беседой в английской гостиной за чашкой ароматного чая. Стейниц писал о своих оппонентах в том духе, что они не то что шахмат не понимают, они вообще не способны к логическому мышлению. Цукерторт и Гоффер отвечали тем же, намекая, что Стейниц, видимо, слишком много о себе возомнил, раз его позиционная теория — это просто оправдание его собственной трусости за доской. Стейниц, в свою очередь, предложил разрешить спор матчем — и, разумеется, на условиях, что он обязательно даст им фору. Потому что он же чемпион, а они кто? Цукерторт, который к тому моменту уже был готов к реваншу, на такое не согласился, и война продолжилась на страницах.

Эта полемика, в которой Стейниц проявил себя как человек с характером настолько сложным, что мог бы послужить материалом для отдельного тома энциклопедии Зигмунда Фрейда «Регистр пациентов с манией величия», в конце концов привела к тому, что в конце 1882 года его попросили из «Филда». Дипломатично, но твёрдо. Типа, вы, Вильгельм, замечательный шахматист, но давайте-ка вы к нам больше не пишите, а то наши читатели уже начали путать шахматный раздел с рубрикой жёлтых новостей и скандальной хроники. К этому моменту Стейниц, оставшись без постоянной журналистской работы, но с огромным багажом идей и ещё более огромной обидой на весь шахматный мир, который не ценит его гениальных прозрений, решил, что пора бы ему сменить обстановку. И желательно — континент.

Тут надо сказать, что он уже успел съездить в США в конце 1882 года. Съездил с гастролями: давал сеансы в Филадельфии, Нью-Йорке, Балтиморе, Новом Орлеане. Американцы, которые в шахматах тогда считались людьми второго сорта после европейцев, смотрели на австрийского гения с почти религиозным трепетом. Стейниц чувствовал себя там королём. Потом он заскочил на Кубу, где вынес местного чемпиона Селсо Гольмайо Зупиде в одни ворота. И вот в 1883 году, после очередного лондонского турнира, где его обошёл всё тот же Цукерторт, Стейниц принял решение: хватит с меня этой старой Европы с её интригами и непониманием. Он собрал вещи и отправился в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке его ждала новая жизнь. В 1888 году он станет гражданином США и сменит имя на Уильяма. А пока что он просто сильный, злой и неоценённый по заслугам шахматист, который вот-вот провернёт одну из главных афер в истории шахмат — сделает так, что его, наконец, официально признают чемпионом мира. Для этого ему нужно было всего лишь переиграть старого врага, убедить американских меценатов расстаться с деньгами и придумать такую формулировку, чтобы никто не мог усомниться: победитель этого матча — и есть чемпион мира.

Но до того, как это случится, ему предстояло ещё несколько лет вести переговоры, переписываться, ругаться, мириться, снова ругаться и в конце концов дождаться того момента, когда Цукерторт, которого тоже уже тошнило от этих игр, согласится пересечь океан и сыграть на территории своего обидчика.

А ещё в 1885 году, когда переговоры только начинались, Стейниц, который не мог жить без журналистики, основал собственный журнал — «International Chess Magazine». Теперь он сам себе был главный редактор, сам себе цензор и сам себе главный скандалист. Никто его оттуда уже не мог выгнать, потому что он сам платил за печать. Журнал стал его личной трибуной, откуда он вещал истину, разносил врагов и потихоньку готовил шахматный мир к тому, что скоро состоится матч, после которого всё будет по-другому.

Оставалось дождаться 1886 года. Года, когда два авантюриста, за плечами у которых были годы взаимной ненависти, обиды, нереализованного реванша и десятки статей с оскорблениями, наконец-то сядут за доску в трёх американских городах, чтобы выяснить, кто из них действительно лучший. И когда Стейниц, которому было уже под пятьдесят, а Цукерторту — чуть за сорок, начнут эту партию, никто уже не сможет сказать, что титул чемпиона мира — это просто громкое слово. Потому что теперь у него будут правила, деньги и подписи под договором.

А пока что Уильям, который Вильгельм, который Вольф сидел в Нью-Йорке, правил свой журнал, смотрел на статую Свободы, которую только-только установили в гавани, и, вероятно, думал о том, что вот она, настоящая свобода — когда можешь наконец-то доказать всем этим европейским снобам, что их романтическая школа с красивыми жертвами — это просто неумение защищаться. И что он портной по происхождению, инженер-недоучка, журналист-скандалист, на самом деле умнее всех их, вместе взятых. А подтвердить это за доской, как выяснится в 1886 году, он умел всё ещё блестяще. Даже несмотря на то, что многие считали его старым, выдохшимся занудой, который только и умеет, что портить людям настроение своей позиционной игрой.

Первый матч за звание чемпиона мира: Вильгельм Стейниц (справа) против Иоганна Цукерторта, 1886 год.

После изматывающих переговоров матч за звание первого официального чемпиона мира между Стейницем и Цукертортом был наконец назначен на 1886 год. Условия были спартанские: играли до десяти побед, кочуя по трём американским городам. Старт для новоявленного теоретика оказался оглушительно провальным — Цукерторт, игра которого напоминала яркий и хаотичный карнавал, выиграл четыре из первых пяти партий. Казалось, всё кончено, и стройное здание позиционной теории вот-вот рухнет под аплодисменты сторонников старой школы. Но именно в этот момент и проявилась её главная, ранее скрытая суть: она была создана не для блицкрига, а для долгой, тотальной войны на истощение. И дальше то ли Иоганн расслабился посчитав, что разделает старпёра под орех, то ли Вилли ещё глубже сел в оборону, при этом продолжая методично проводить изощрённую пытку, с каменным лицом, копить те самые микроскопические преимущества, ставить соперника в слегка неудобные, но не катастрофические положения, выматывая его нервы этой неспешной, лишённой всякого блеска вознёй. Блестящий тактик Цукерторт, исчерпавший запас вдохновения и сил в начале марафона, стал давать сбои. И тогда Стейниц, не меняя выражения лица, начал медленное, неотвратимое контрнаступление. Десятую, решающую победу он одержал в двадцатой партии, поставив точку в матче со счётом 10 побед против 5.

Так, в 1886 году, Вильгельм Стейниц официально стал первым в истории чемпионом мира по шахматам. Он доказал, что его методика, при всей её внешней занудности, работает даже в самой безвыходной ситуации. Однако радость триумфа оказалась недолгой, потому что звание чемпиона, как быстро выяснилось, лишь привлекало к нему новых, куда более фанатичных и талантливых охотников за короной, один из которых обожал разыгрывать гамбит Эванса и имел привычку писать язвительные письма из Петербурга.

Глава 3: Борьба со здравым смыслом

Став официальным чемпионом, Стейниц решил, что наконец-то может расслабиться и наслаждаться жизнью — например, читать хвалебные оды о себе в газетах. Однако выяснилось, что звание чемпиона работает как мощный магнит для всяких искателей приключений, которые считали, что его голова на плечах держится недостаточно крепко. Первым в очереди стоял старый знакомый Генри Бёрд, но Стейниц, помня его язвительные шуточки про Морфи, просто сделал вид, что вызов написан неразборчивым почерком и его можно смело выкинуть в корзину. Настоящая же головная боль пришла с холодного северо-востока, из Петербурга, в лице Михаила Чигорина.

Если Стейниц видел в шахматах строгую науку вроде бухгалтерского учёта, то для Чигорина это было нечто среднее между поэзией и кулачным боем на ярмарке. Теории чемпиона вызывали у русского мастера не научный интерес, а желание хорошенько над ними посмеяться. Особенно его веселил любимый конёк Стейница — «улучшенный» вариант в гамбите Эванса, который при ближайшем рассмотрении напоминал попытку собрать паровоз из деталей детского конструктора. Чигорин регулярно брал этот вариант и на глазах у всей публики разбирал его на запчасти, что, естественно, бесило чемпиона до белого каления. Их отношения окончательно испортились после серии статей, где они поливали друг друга таким количеством чернил, что хватило бы на выпуск отдельной газеты.

Поэтому когда кубинские меценаты, любившие горячие зрелища, предложили Стейницу самому выбрать себе жертву для показательного матча, он, не моргнув глазом, указал на Чигорина. Мол, раз такому умнику неймётся, пусть приедет в Гавану и на месте узнает, кто тут главный по шахматной науке. Первый матч в 1889 году прошёл для Стейница относительно гладко — он победил с убедительным счётом, после чего, видимо, рассчитывал, что русский мастер с позором удалится в свои снега. Однако Чигорин лишь разозлился ещё сильнее и, придумал гениальный план залезть тому под кожу, вызвав чемпиона на дуэль по телеграфу. Две партии, сыгранные таким экстравагантным способом, Чигорин выиграл, устроив Стейницу публичную порку на радость всей шахматной публике. После этого позора Стейницу ничего не оставалось, как согласиться на второй матч, который и состоялся в 1892 году.

Чемпион мира Вильгельм Стейниц (справа) играет с Михаилом Чигориным. 1892 год.

Второй матч напоминал не столько интеллектуальное состязание, сколько пьяный мордобой в подворотне, где оба противника уже порядком устали, но продолжали размашисто бить друг друга со всей дури. Стейниц вёл в счёте, но Чигорин висел на нём как банный лист, не давая тому оторваться и создать гандикап. Всё решилось в двадцать третьей партии, где русский мастер, наконец, загнал чемпиона в такую кашу, из которой, казалось бы, нет никакого выхода. Видя неминуемый крах, Стейниц в отчаянии плюнул на все свои принципы и отдал фигуру, надеясь на чудо. Тот, уже мысленно прикидывая, как поедет домой с чемпионским титулом, в самой простой выигрышной позиции ухитрился получить мат в два хода. Получилось, что величайший систематизатор шахмат удержал корону не благодаря своей науке, а из-за чудовищного ляпа оппонента, который в клубе любителей посчитали бы признаком начинающегося слабоумия.

Пока чемпион выяснял отношения с упрямым русским, на горизонте тихо, но уверенно выросла новая проблема по имени Эмануил Ласкер. Молодой немец смотрел на теоретические баталии Стейница и Чигорина как взрослый на детскую ссору из-за игрушки — с лёгким недоумением и ленивой мыслью, что, возможно, оба они немного не понимают, во что играют. В 1894 году, когда Стейницу было уже под шестьдесят, а его здоровье заметно пошатнулось от постоянных стрессов и, если верить косвенным намёкам в мемуарах современников, избытка гаванского рома, который тогда ещё не называли антидепрессантом, но функции он выполнял исправно. Стейницу было пятьдесят восемь, несмотря на колоссальную разницу в возрасте в тридцать два года он принял вызов. А почему бы и нет? Он уже дважды защитил титул, он чемпион мира, он создатель теории, которую все изучают. Какой-то математик из Берлина, который начал серьёзно играть только несколько лет назад, не может ему угрожать. Он тогда ещё не знал, что «выскочка» Ласкер был молодым, выносливым, умным, хладнокровным и, в отличие от романтиков вроде Чигорина, прекрасно понимал позиционную школу.

Ласкер, который к тому моменту глубоко впитал в себя революционные идеи чемпиона, в отличие от других оппонентов, умел ждать, терпеть и в целом, играл крепче, жёстче и без малейшего пиетета, словно говорил: «Всё, что вы придумали, Вильгельм, я усвоил. Но я добавлю кое-что от себя, например, победу». Матч, кочевавший из Нью-Йорка в Филадельфию, а оттуда в Монреаль, быстро превратился для Стейница в тяжёлое испытание — Ласкер выигрывал партию за партией не разбрасываясь громкими заявлениями. Он просто показывал, что время старого чемпиона безвозвратно ушло. Итоговая победа Ласкера была убедительной: десять побед против пяти при четырёх ничьих.

После матча он, как обычно, нашёл кучу объяснений: плохое самочувствие, усталость от переездов, неудачный выбор гостиницы. Но в глубине души он знал правду. Ласкер оказался лучше. Не потому что у него была какая-то сверхновая теория, а потому что он был моложе, быстрее и не делал глупостей. Ирония судьбы заключалась в том, что Ласкер, в отличие от многих современников, относился к Стейницу с огромным уважением. Он считал его не просто сильным игроком, а настоящим философом шахмат, и свои победы он строил на тех самых позиционных принципах, которые Стейниц разрабатывал годами. По сути, ученик побил учителя его же оружием. Приятного в этом, конечно, было мало.

Оставшись без короны и с пошатнувшейся репутацией, Стейниц, тем не менее, не думал уходить на покой. Он продолжил колесить по турнирам, пытаясь доказать, что ещё может дать жару молодым. В 1895 году в Гастингсе собрался турнир, какого мир ещё не видел — все сильнейшие шахматисты планеты, включая нового чемпиона Ласкера и его побеждённого предшественника. Стейниц занял пятое место. Не позор, но и не повод для гордости. Зато именно на этом турнире он сыграл партию, которая до сих пор считается одной из самых красивых в истории шахмат — против немецкого мастера Курта фон Барделебена. Он разорвал позицию соперника в клочья, пожертвовав чуть ли не всю армию, и загнал короля в матовую сеть с такой виртуозностью, что даже видавшие виды ветераны ахнули. Эта партия стала напоминанием: тот Стейниц, который когда-то громил Андерсена, никуда не делся, он просто теперь появляется только в лучшие свои вечера.

В 1896 году в Санкт-Петербурге прошёл матч-турнир с участием Ласкера, Стейница, Чигорина и американского вундеркинда Гарри Пильсбери. Стейниц занял второе место — позади Ласкера, но впереди Чигорина и Пильсбери. Вроде бы неплохой результат для шестидесятилетнего старика, который год назад потерял титул. Но самому Стейницу этого было мало: он хотел реванша. И Ласкер, который с большим уважением относился к своему предшественнику, согласился. Результат оказался ещё более печальным — Ласкер победил с разгромным счётом 10:2, показав, что первый матч был закономерностью.

Именно после этого сокрушительного поражения у Стейница, остановившегося в московской гостинице, и начались странности, которые трудно было списать на усталость или перелёт. Он говорил, что из него исходит электрический ток, который передвигает фигуры на доске, жаловался на голоса в голове и в целом производил впечатление человека, который потихоньку съезжает с катушек. Его поместили в психиатрическую клинику. Да, того самого Стейница, который двадцать лет назад учил весь мир логике и позиционной оценке, закрыли в палате для буйных. Существует версия, что Стейниц всерьёз анализировал с доктором свои телепатические партии и искренне обижался, когда Корсаков переводил разговор на более приземлённые темы, вроде супа или графика приёма микстуры. Через месяц его выписали потому, что врачи просто не знали, что с ним делать дальше. Смирительная рубашка не выход, седативная микстура не помогала, а Корсаков уже тоже стал поигрывать в воображаемые шахматы.

В марте 1897 года экс-чемпиона выписали. Вернувшись в Вену с пошатнувшейся репутацией, Стейниц, тем не менее, не думал уходить на покой. Он продолжил колесить по турнирам, пытаясь доказать, что ещё может дать жару молодым. Но его игра уже не была прежней, а конкуренция становилась только жёстче. Он всё больше походил на старого боксёра, который выходит на ринг, прекрасно зная, что проиграет, но не в силах отказаться от привычного дела всей жизни. Его некогда революционные идеи постепенно становились обыденностью, а сам он превращался в живую легенду, которую все уважали, но за серьёзного соперника уже не принимали.

Вильгельм Стейниц и Эмануил Ласкер во время матча за звание чемпиона мира 1894 года.

Глава 4: Забвение

Первая жена Каролина умерла ещё в 1892 году, трёх лет не дожив до того момента, как её муж потерял корону. Дочь Флора ушла из жизни ещё раньше — в 1888 году, в возрасте двадцати двух лет, от болезни сердца, и Стейниц, по свидетельствам современников, так и не оправился от этого удара. Он женился второй раз — на женщине по имени Элизабет, которая была младше его на 28 лет, и даже успел завести двух детей, сына и дочь. Но это не сделало его счастливым. Или, по крайней мере, не помогло ему сохранить рассудок.

Деньги, которые он заработал за годы выступлений, куда-то исчезли. Журналы закрылись. Старые друзья остались в Европе, а в Америке он был чужим — мигрантом с тяжёлым акцентом и странными замашками. В 1899 году он в последний раз сыграл в крупном турнире в Лондоне — занял десятое-одиннадцатое место, что для бывшего чемпиона мира было просто унизительно. Он вернулся в Нью-Йорк, где жил в бедности, почти нищенствовал, и всё чаще впадал в состояния, которые окружающие называли «странностями».

И вот тут начинается самое интересное для тех, кто любит копаться в чужом несчастье с видом знатока. Современники, а за ними и многие историки шахмат, любили повторять, что Стейниц «сошёл с ума от гордости и предубеждений». Красивая версия, почти литературная — гений, не вынесший ударов судьбы, тихо тронулся умом и отправился в палату номер шесть. Проблема в том, что она удобная, но ленивая, поверхностная, если угодно. Присмотревшись повнимательнее мы увидим, что никакого резкого «схождения с ума» не было. Был медленный, мучительный распад человека, который всю жизнь жил на пределе нервной системы и никогда не умел просить о помощи. Стейниц всегда был странным — ещё в Вене, ещё до титулов и славы. Просто когда ты выигрываешь, твои странности называют «эксцентричностью гения», а когда проигрываешь — «психическим расстройством». Диагнозы меняются в зависимости от турнирной таблицы, это давно известно. Он не был сумасшедшим с детства — он начал бредить и разговаривать с призраками прошлого после того, как потерял всё: жену, дочь, титул, деньги, репутацию, как сказали бы в Бруклине. И если честно, кто бы на его месте не сошёл с ума? Стейниц же остался верным шахматам до конца своих дней, пусть и с нюансами.

В феврале 1900 года его снова госпитализировали в психиатрическую больницу на острове Уорда в Манхэттене. Опять говорил про электричество, про то, что невидимые силы управляют шахматными фигурами, про заговоры и врагов. В апреле его выписали — улучшение было недолгим. В августе его снова привезли в ту же больницу, и двенадцатого числа он умер от сердечного приступа. Ему было шестьдесят четыре года.

Похоронили Вильгельма Стейница, первого официального чемпиона мира по шахматам, человека, который перевернул игру с ног на голову, на кладбище Evergreens в Бруклине. Деньги на похороны дал Немецкий союз журналистов — потому что у самого Стейница их не было. Его вдова Элизабет с двумя маленькими детьми после этого исчезает из всех архивов. Куда они делись, никто не знает. Возможно, сменили фамилию, возможно, уехали куда-то далеко, чтобы никто не напоминал им о старом сумасшедшем гении, который когда-то был общепризнанным королём шахмат.

В шахматных учебниках его имя осталось навсегда: варианты Стейница в испанской партии, французской защите, шотландской партии, гамбит Стейница в венской партии — всё это живет до сих пор. Каждый начинающий шахматист, который учится, что «пешки — душа шахмат», повторяет его идеи, даже если никогда не слышал его имени. А он лежит где-то в Бруклине, и мало кто знает, где именно. Железный памятник на могиле поставили уже в двадцать первом веке, через сто с лишним лет после смерти. Потому что шахматный мир, как и сам Стейниц, всегда всё делал с опозданием.

Вильгельм Стейниц, первый официальный чемпион мира по шахматам (1886–1894), похоронен на кладбище Evergreens Cemetery в Бруклине, штат Нью-Йорк, США. Похороны организовал Немецкий союз журналистов, в котором состоял Стейниц.

Стейниц учил, что победа начинается с правильной оценки позиции.

Если вы узнали в этих историях не просто факты из XIX века, а живого, страстного и немного неудобного человека, который перевернул игру — нам по пути. Он ошибался, бесился, падал и снова вставал за доской. Именно это мы и ценим в шахматах: не только сухие варианты, но и характер, логику и ту самую «позиционную школу», которую Стейниц создавал годами.

Не нужно сразу записываться в чемпионы. Приходите на бесплатный пробный урок. Просто покажите, как вы играете и где, как вам кажется, буксуете. А мы посмотрим, чем система Стейница и тренеры, которые её понимают может помочь именно вам. Шахматы — это не про возраст и не про громкие титулы. Это про свежий взгляд на старую игру. Ждём.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Макс Эйве: учёный и профессор, победивший шахматный истеблишмент

Часть 1: Учитель из Амстердама

Махгилис Эйве родился 20 мая 1901 года в пригороде Амстердама, где его отец, Корнелиус, работал учителем в церковной школе — почётная работа, если бы за неё платили хоть что-то, что можно было бы назвать зарплатой. Чтобы прокормить шестерых детей, отец перешёл в гражданскую школу и параллельно давал уроки скрипки и фортепиано. В доме Эйве любили две вещи: шахматы и экономию. По вечерам родители устраивали турниры для друзей, и маленький Макс, который ещё не умел говорить толком, уже сидел на коленях у отца и смотрел, как взрослые двигают фигуры.

В школе Макс был вундеркиндом, но не шахматным — математическим. Он щёлкал задачи быстрее всех, и учителя уже в четвёртом классе поняли, что этот парень с вечно задумчивым взглядом будет либо профессором, либо учёным, но уж точно не каким-нибудь любителем азартных настольных игр. Он поступил на математический факультет Амстердамского университета и в 1923 году защитил диссертацию по геометрии под названием «Дифференциальные варианты двух ковариантных векторных полей с четырьмя переменными». Попробуйте произнести это название вслух на какой-нибудь вечеринке — и вы навсегда останетесь без друзей. Это была работа, которую, вероятно, поняли только два человека в мире — сам Эйве и его научный руководитель. В остальном мире люди просто кивали и делали вид, что им интересно.

Шахматы для Эйве были хобби, но не главным. Он играл в турнирах, периодически занимал призовые места в чемпионате Нидерландов, кое-как участвовал в международных соревнованиях, но при этом продолжал преподавать математику в лицее. У него была жена Каро и три дочери, которых нужно было кормить, и шахматы, даже на уровне чемпиона мира, не всегда гарантируют кусок хлеба. В 1926 году он сыграл товарищеский матч из десяти партий с Алехиным, который окончился +2 =8 в пользу последнего.

Эйве вернулся в лицей, продолжил преподавать математику, иногда писал скучные статейки по шахматам и участвовал в различных математических конференциях.

Профессор за печатной машинкой печатает очередную главу учебника.

В 1931 году он сыграл матч с Капабланкой — и снова проиграл. Счёт 0:2 при восьми ничьих. Капабланка был в своём стиле — элегантный, быстрый, почти неуязвимый. Набрать 16 ничьих из 20 партий с Алехиным и Капабланкой это вам не лаптем щи хлебать - у этого господина, действительно, был талант засушить позицию даже с четырьмя ферзями с дебюта. В 1932 году он, вот удивительно, сыграл вничью матч с Саломоном Флором и разделил второе место в Берне с Алехиным. Кроме шуток, но теперь он как ни крути считался серьёзной боевой единицей в шахматном мире. Но умения перевести любую партию с дебюта в эндшпиль с разноцветными слонами было явно недостаточно, чтобы считаться претендентом на корону.

В 1934 году он вызвал Алехина на матч. Алехин, который к тому времени уже был чемпионом, согласился. Возможно, он недооценил Эйве — голландец казался слишком правильным, слишком логичным, слишком скучным. Но Макс с его восьмиядерным процессором вместо мозга учился и впитывал знания слегка быстрее остальных, а потому он довольно быстро подтянул свои навыки атаки.

Матч был назначен на осень 1935 года. Эйве и его помощник Ханс Кмох разработали план подготовки: изучили дебютный репертуар Алехина, нашли слабые места, составили стратегию. Эйве занялся спортом, чтобы выдержать марафон из 30 партий. Он знал, что Алехин, подобно толстому обленившемуся коту много пьёт, недооценивает соперников, слишком уверен в себе. И он, конечно же, собирался использовать это.

Но пока он сидел в Амстердаме, готовился к матчу и делал вид, что шахматы — это просто игра и он совсем не сходит по ней с ума. А сам думал о том, как изменится его жизнь, если он победит. Он не знал, что изменится она в любом случае. Что даже поражение откроет ему путь в историю. Но он всё равно готовился побеждать. Потому что он был учителем математики. А математики, как известно, не успокаиваются, пока либо не найдут ответ, либо не докажут, что решения не существует.

Часть 2: Матч жизни

Осень 1935 года. Тринадцать городов Нидерландов, тридцать партий, и один учитель математики, которому, судя по ожиданиям общественности, в этой игре была отведена роль статиста. Алехин приехал за несколько дней до старта, остановился в лучшем отеле, дал несколько интервью, в которых с нескрываемой скукотой говорил о предстоящем матче. Он был расслаблен, уверен и, судя по всему, уже мысленно тратил гонорар. Эйве со своим секундантом Хансом Кмохом приехал тихо, без шума, с чемоданом, набитым записями.

Матч начался 3 октября. Алехин выиграл первую партию, затем третью, затем четвёртую. После девяти партий счёт был 5:2 по победам в пользу чемпиона. Всё шло по его плану. Газеты уже печатали заголовки: «Алехин подтверждает класс», «Эйве не выдерживает темпа». Эйве, впрочем, как человек с более сдержанными амбициями, не выглядел расстроенным. Ход матча, который для Макса катился в тартарары, заставил его несколько изменить стиль игры, он стал больше рисковать, экспериментировать с дебютными вариантами. Добавим сюда то, что Алехин стал уставать, скучать по вечерним посиделкам с бутылкой виски у камина и получим отличный плацдарм для перехвата инициативы.

В 10-й партии Эйве белыми выигрывает в позиционном стиле, разбив тому пешки и методично уничтожая одну за другой. В 12-й красиво побеждает в комбинационном стиле не давая противнику поднять головы.

В 14-й Алехин, уставший считать варианты, на выходе с дебюта пропускает жертву ладьи на h2, где Макс войдя в кураж реализовал атаку до конца.

Эйве теперь собирался показать, что значит быть учителем, который умеет учиться.

В 25-й партии профессор впервые выходит вперёд, а в 26-й партии случилась «жемчужина Зандвоорта», где Эйве провёл красивую комбинацию в очередной раз пожертвовав фигуру и увеличил отрыв на два очка. Тут надо сказать Алехин подсобрался и в 27-й партии сократил отставание до минимума, а в 28-й упустил хорошее позиционное преимущество не найдя ключи к победе. И эта партия будто надломила чемпиона, потому что на финише турнира он начал играть так, будто забыл, зачем приехал. В 29-й они скатали скучную ничью в ладейном окончании, а в заключительной - Алехин просто не вышел из дебюта, получив совершенно безнадёжную позицию к эндшпилю. И Алехин предложил тому ничью - одним рукопожатием завершив очередную главу в истории шахмат и поздравив оппонента с титулом.

Широко распространено мнение, что важную роль в поражении Алехина сыграл развившийся у него алкоголизм, а двадцать первую партию он якобы играл пьяным. Каспаров считал главной причиной поражения Алехина недооценку соперника. Об игровом превосходстве Эйве и заслуженности его победы писали Спасский, Карпов, Каспаров и Крамник. В книге Авербаха «О чём молчат фигуры» утверждается, что голландской федерации шахмат не удалось собрать полную сумму призового фонда, и в то время как чемпиону мира гарантировалась определённая сумма, сам Эйве фактически играл только за титул. После митинга, состоявшегося по случаю победы Эйве, он обнаружил, что не имеет денег даже на дорогу домой.

Учитель у доски. Доктор математики Эйве записывает результаты турнира. Для него порядок и ясность были важны и в формулах, и в таблицах.

Сразу после окончания матча Эйве передал права на организацию следующего матча на первенство мира в ФИДЕ. Именно тогда ФИДЕ начала приобретать авторитет в шахматном мире. Однако до первого розыгрыша под контролем ФИДЕ должен был состояться предусмотренный регламентом матча 1935 года матч-реванш между Алехиным и Эйве. В ранге чемпиона мира Эйве продолжил выступать в турнирах. В Зандвоорте он проиграл партию Боголюбову и в итоге стал вторым после Файна. В ноттингемском турнире, в котором собрались все сильнейшие шахматисты своего времени, Эйве с самого старта боролся за первое место, однако поражение от Алехина в седьмом туре и «зевок века» в партии против Ласкера в тринадцатом оставили его только на третьем месте на пол-очка позади Капабланки и Ботвинника. Затем он победил в Амстердаме и Бад-Наухайме, оба раза обойдя Алехина. На Шахматной олимпиаде в Стокгольме Эйве стартовал шестью победами подряд, но во второй половине проиграл две партии и в итоге занял третье место на первой доске после Флора и Кереса, а его команда стала шестой.

Матч-реванш начался 5 октября 1937 года в Нидерландах. Эйве считался фаворитом; после первого матча он выиграл у Алехина три партии и проиграл только однажды. Эйве вёл 1:0 и 3:2, но решающей стала шестая партия, в которой Алехин уже в дебюте разгромил соперника. Следующие две партии также остались за Алехиным. В дальнейшем он сохранял преимущество в два или три очка, а начиная с 21-й партии в игре Эйве произошёл надлом: в пяти партиях Алехин набрал 4,5 очка. В 25-й партии Алехин набрал решающее очко и досрочно вернул себе титул. Итоговый счёт матча стал 15,5 - 9,5.

Эйве возвращает чемпионский венок Александру Алехину.

Часть 3: Сопротивление

1937 год. Эйве лишился короны, и шахматный мир, который всего два года назад готов был поставить ему памятник при жизни, быстро переключился на новые лица. Алехин снова чемпион — злой, трезвый и снова опасный. Эйве — экс-чемпион. Звание, которое не даёт ни привилегий, ни денег, ни даже права бесплатно проходить в шахматный клуб. Он вернулся в лицей, к своим ученикам, но продолжить играть, выигрывать турниры, участвовать в шахматных олимпиадах.

В 1938 году он принял участие в АВРО-турнире. Событие, которое должно было определить следующего претендента на корону. Восемь сильнейших шахматистов мира, десять городов Нидерландов, бесконечные переезды и гостиницы, которые, судя по отзывам, были не сильно лучше казарм. Участники мотались по стране, играли по две партии с каждым и к концу выглядели так, будто их переехал грузовик. Эйве начал турнир неудачно — проиграл Кересу и Решевскому, но на финише разогнался: выиграл у Файна, Ботвинника и Капабланки. В итоге он разделил 4–6-е места, пропустив вперёд молодых и голодных — Кереса, Файна и Ботвинника. Это был знак, что время старых чемпионов уходит.

В 1939 году он выиграл турнир в Борнмуте, набрав 9 из 11 и опередив Кереса и Флора в личных встречах. Это был его последний крупный успех перед тем, как началась Вторая мировая война. В мае 1940 года немцы оккупировали Голландию. Эйве стал одним из главных организаторов нидерландского Сопротивления. По требованию оккупационных властей он занял пост президента Нидерландского шахматного союза — формальная должность, которая позволяла ему оставаться на виду и не вызывать подозрений. Но параллельно он работал в подпольной Службе продовольственной помощи, доставлял еду голодающим, прятал евреев, его дом был явкой, он помогал подпольным типографиям.

Пауль Керес и Макс Эйве в очной дуэли

Он не выступал в турнирах, организованных нацистами, а просто исчез из шахматной жизни на несколько лет. Так в постоянной борьбе с переменным успехом прошли 6 лет войны. В 1946 году скончался Алехин, и корона осталась без хозяина. ФИДЕ решила провести матч-турнир из пяти участников. Эйве пригласили. Но случился забавный эпизод: на конгрессе ФИДЕ в Гааге в 1947 году Эйве был провозглашён чемпионом мира. На целых два часа. Достаточно, чтобы успеть выпить чашку кофе и мысленно переставить мебель в кабинете. Решение отменили, потому что советская делегация опоздала на самолёт и не успела проголосовать. В 1948 году матч-турнир всё-таки состоялся. Эйве проиграл все партии в первом круге, занял последнее место и набрал 4 очка из 20. На этот раз без чемпионских иллюзий.

Макс Эйве в окружении Ботвинника, Кереса, Бронштейна.

В 1950-х Эйве занялся компьютерами и устроился консультантом в компанию Remington Rand, которая тогда делала ЭВМ. В 1959 году он стал директором Исследовательского центра по автоматической обработке данных. К этому времени он уже писал книги о шахматах и компьютерах и читал лекции.

В 1956 году в Амстердаме состоялся турнир претендентов, в котором, несмотря на пожилой возраст, принял участие и сам Эйве. И надо сказать, поначалу Эйве неплохо держался, успев подарить местным газетам пару громких заголовков и заставил болельщиков поверить в маленькое чудо. Но молодость, наглость в лице Смыслова и Кереса в конце концов взяли своё. Где-то не хватило выдержки, где-то банально подвела физика. Эйве финишировал в середине таблицы, а право на матч с чемпионом перешло к Смыслову.

Турнир претендентов, 1956. Таль, Спасский, Ботвинник, Бронштейн и Эйве.

Часть 4: Президент ФИДЕ

1970 год. Эйве, которому уже стукнуло 69, стал президентом ФИДЕ. Он давно забросил серьёзную игру, но его имя всё ещё грело душу федерации: чемпион мира, профессор, участник Сопротивления — тот редкий случай, когда даже самые вредные бюрократы не нашли, к чему придраться. Шахматный мир, смертельно уставший от холодной войны с восторгом принял его кандидатуру.

Первый серьёзный «сюрприз» не заставил себя ждать. В 1972-м Рейкьявик готовился принять Спасского и Фишера, причём последний, как известно, был человеком тонкой душевной организации: ему нужно было всё — больше денег, меньше правил, идеальное освещение и мягкий стул. В итоге матч состоялся: Фишер сенсационно обыграл Спасского прервав гегемонию советских шахмат на чемпионатах мира.

В 1976-м Эйве провёл олимпиаду в Хайфе. СССР бойкотировал тот турнир, как и все социалистические страны, но Эйве был непоколебим: «Спорт и политика — это разные вещи, даже если политики думают иначе». Советские чиновники требовали его отставки так часто, что Эйве, кажется, начал воспринимать эти требования как фоновый шум. В том же году он поддержал Корчного, который попросил убежище в Нидерландах после турнира. Эйве пообещал, что Корчной сохранит право на участие в матчах претендентов, и сделал всё, чтобы ФИДЕ не совала нос в его дела. Отношения с советской федерацией испортились окончательно: там считали Корчного предателем, а Эйве — его главным сообщником.

К 1978-му Эйве решил не выдвигаться на третий срок. Устал, да и возраст — 77 лет — располагал к тому, чтобы писать мемуары, а не разнимать скандалистов. Он выбрал книги и преподавание — те вещи, которые радовали его в молодости и не требовали всякий раз искать компромисс между капитализмом и социализмом. Его сменил исландец Фридрик Олафссон, и Эйве ушёл с чувством, что свою норму по приключениям он точно перевыполнил.

И в преклонном возрасте Эйве продолжал давать сеансы

В ноябре 1981 года в возрасте 80 лет Макс Эйве скончался. Согласно его воле, тело было предано кремации. Сотни людей, среди которых его друзья, коллеги по шахматному цеху, а также бесчисленные коллеги и студенты Амстердамского университета вышли на улицу проводить его в последний путь. Для них он навсегда остался профессором с большой буквы — тем, кто умел слушать, вдохновлять и вести за собой в трудные минуты. Он прожил долгую жизнь, успел побыть чемпионом, профессором, президентом и подпольщиком. Гением в стиле Алехина или Капабланки он не был — он просто был очень хорош в счёте, и в итоге это оказалось полезнее, чем вся гениальность мира, вместе взятая.

Макс Эйве и Виктор Корчной. Президент ФИДЕ, оказавший поддержку гроссмейстеру в трудную минуту, и бунтарь, нашедший в нём понимание.

Шахматы, какими их видел Макс Эйве, — это целый мир логики, стратегии и гармонии. Это искусство, которому можно научиться, и язык, на котором могут говорить все — от юного ученика до умудрённого профессора.

Почувствуйте эту гармонию на себе на нашем бесплатном пробном занятии.

Как и Эйве, мы верим в силу системы, ясное изложение и уважение к каждому ученику. Давайте вместе найдём ваш уникальный путь в мире 64 клеток.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Михаил Ботвинник: патриарх советских шахмат из Куоккалы

Глава 1: Точка отсчёта

17 августа 1911 года в дачном поселке Куоккала на Карельском перешейке в семье зубного техника и дантистки родился мальчик, которого назвали Михаилом. Место было не ахти какое — полоска земли между Финским заливом и железной дорогой, где состоятельные петербуржцы строили дачи, чтобы летом сбегать от столичной вони, а зимой возвращаться обратно, потому что в Куоккале дуют сильные степные ветра. Родители Ботвинника, зубной техник Моисей Гиршович и зубной врач Шифра Самойловна, были людьми образованными, прогрессивными и до ужаса деятельными — оба состояли в РСДРП, оба в Бунде, оба верили, что мир можно изменить к лучшему, если правильно организовать пролетариат. В семье было двое детей: Миша и старший брат Исаак, который дослужится до начальника цехаа спецустройств Лентрамвая, но позже погибнет на фронте.

Шахматами в доме не пахло, как не пахло и деньгами, так что Миша вполне мог бы пойти по стопам родителей и стать дантистом, инженером или преподавателем. Но судьба, или, как сказал бы сам Ботвинник, «совокупность объективных факторов», распорядилась иначе. Начал он играть в 1923 году, в двенадцать лет — это даже не поздно, это с опозданием на поезд, который уже ушёл, но потом вернулся и забрал его. С ним случилась классическая история: кто-то показал, как ходят фигуры, и он пропал, да так, что вместо уроков сидел над учебником дебютов Николая Грекова и пытался понять, почему в гамбите Эванса белые жертвуют пешку, а чёрные её принимают, как будто это бесплатный обед. Первый турнир — в 157-й ленинградской школе — сразу победа, потом ещё одна, и ещё. Ботвинник не был вундеркиндом, который выигрывал у гроссмейстеров в пять лет, он был системным парнем, который анализировал свои ошибки и не повторял их дважды, и это умение станет его главным оружием на всю жизнь.

Дома мать была против шахмат, считая, что сыну нужно заниматься серьёзными вещами — инженерией, наукой, медициной, а шахматы — игрушка для бездельников. Кто бы мог подумать, что именно эта «игрушка» сделает её сына самым известным человеком в Советском Союзе после Сталина и космонавтов.

Юный Миша Ботвинник

Отец относился к шахматам спокойно — как к хобби, которое не мешает, пока не превращается в манию, и он не знал, что эта мания уже началась. Не знал он, скорее всего и того, что для его сына шахматы и не игра вовсе и не баловство, а скорее эмпирическое исследование в области оптимизации тактических и стратегических решений в условиях ограниченного пространства и времени.

В 1925 году случилось событие, которое потом обросло легендами. Капабланка — третий чемпион мира, кубинец, денди, гений, который не готовился к матчам, потому что считал это ниже своего достоинства, — приехал в Ленинград давать сеанс одновременной игры на 30 досках. Зал Филармонии, тридцать шахматистов, за каждым столом — трепещущий смертный перед лицом бога. Капабланка ходил от доски к доске, делал ход, улыбался и шёл дальше, уверенный, что обыграет всех. Но один мальчик — тринадцатилетний Ботвинник — решил, что боги тоже ошибаются, и победил. Тринадцатилетний пацан из Куоккалы, которого мать ругала за шахматы, обыграл самого Капабланку — это как если бы вы в детстве обыграли в теннисе Новака Джоковича, а потом пошли делать домашку по алгебре. Капабланка, скорее всего, не запомнил этого мальчика — он проигрывал иногда, но не придавал этому значения, улыбнулся, пожал руку, пошёл дальше, — а Ботвинник запомнил. Через 11 лет они встретятся на турнире в Ноттингеме, и Ботвинник, уже гроссмейстер, поделит с ним первое место, но тогда, в 1925-м, он понял главное: даже боги ошибаются, а если бог ошибается — его можно обыграть, если правильно подготовиться. Именно тогда в голове маленького Миши щёлкнул тумблер: шахматы — это не искусство, а инженерия.

В 1926 году он играет в финале чемпионата Ленинграда, в 1927-м участвует в чемпионате СССР, где ему 16 лет и он делит 5-6 место, что неплохо для дебюта, но он хочет большего. В 1928 году вступает в ВЛКСМ — если ты комсомолец, значит, ты перспективный, правильный, нужный, а если ты ещё и шахматист, и инженер, и еврей — то вообще идеальный кандидат для того, чтобы тебя заметили. Пока все нормальные подростки ходили на свидания, пили самогон и слушали джаз, Михаил Ботвинник сидел с учебником по дебютам и анализировал партии Ласкера. Он не пил, не курил, не ходил в рестораны и не гулял по ночам — он был рациональным, а рациональный человек понимал, что гулянки отнимают время, которое можно потратить на изучение захватывающего коневого эндшпиля. В его системе координат всё, что не вело к победам в шахматных партиях, объявлялось избыточной роскошью. Даже поход в туалет, если верить некоторым мемуаристам, был подчинён строгому графику и назывался осуществлением планового дренажа биологических отходов. Приём пищи — пополнением энергетических ресурсов, прогулка — проведением профилактической вентиляции организма, а сон — регламентным техническим обслуживанием. Вся его будущая жизнь это эксплуатация самого себя согласно инструкции, которую сам же и написал.

Он только начинал и не подозревал, что через 20 лет его имя будут знать на всех континентах, а пока, в конце 1920-х, он был просто очень талантливым, очень упёртым и очень голодным до побед парнем из Куоккалы, который однажды, глядя на доску, определит для себя главный принцип победы: получаем преимущество в полпешки и планомерно реализуем его примерно в сто пятьдесят ходов. И то, это если побледневший соперник постепенно теряющий сознание сдастся раньше времени. Или уснёт. Полагаю, что выигрыш в девяносто ходов Миша называл форсированным. Кстати говоря, в его разговорном лексиконе не существовало слова атака. Проведение плановой модернизации позиции! Только так. И с этого момента он начал готовиться к тому моменту, когда станет чемпионом мира и где он вместо слёз счастья, просто запишет победу в блокнот, как очередную выполненную задачу. Потому что он — Ботвинник. А Ботвинник, как мы знаем, всегда выполняет план.

Глава 2: Электрический ферзь

1930-й год. Советский Союз дышит индустриализацией и очередной пятилеткой, рисует сатирические плакаты с образами врагов народа, строит ДнепроГЭС и сочиняет гимны ударникам труда, одновременно отправляя кулаков в Сибирь, интеллигенцию — в лагеря, а троцкистско-зиновьевский блок — на скамью подсудимых. Миша, внимательно изучал не только шахматные дебюты, но и политическую конъюнктуру. Он быстро понял: чтобы побеждать за доской, нужно сначала не попасть под раздачу за её пределами. Он не писал стихов, не участвовал в дискуссиях и не высказывал мнений о пятилетках.

За год до этого Ботвинник поступает на электромеханический факультет Ленинградского политехнического института. Выбор, который убивал двух зайцев: инженерное образование давало ему твёрдую почву под ногами и моральное право заниматься шахматами, потому что, видите ли, инженер должен отдыхать. Отдыхал он, как вы понимаете, не в пивных и не в танцзалах, а за доской, где его отдых заключался в методичном уничтожении соперников.

Ленинградский политех был местом, где готовили элиту: профессора, которые знали своё дело, студенты, которые хотели знать своё дело, лаборатории, которые позволяли это дело делать. Ботвинник учился, сдавал экзамены, зачёты, курсовые и в целом был прилежным студентом, потому что прилежность была его второй натурой: он не мог делать что-то плохо, только хорошо или очень хорошо, всё остальное его не устраивало.

Михаил Ботвинник с женой, балериной Мариинского театра Гаянэ Анановой.

В 1930 году он выиграл турнир мастеров в Ленинграде — первый серьёзный успех на взрослом уровне. На этом он не остановился, продолжал играть, учиться и разрабатывать свою систему и В 1931 году он выиграл чемпионат СССР — впервые в истории советский шахматист, который не был «старым мастером» царских времён, а был воспитанником новой, советской школы. Сразу после чемпионата он начал писать книгу с красивым, романтичным названием «Аналитические и критические работы», которая вмещала в себя партии с турниров с его комментариями, хотя больше похоже, что в ней подробная инструкция о том, как правильно эксплуатировать шахматную доску согласно техническому регламенту. Название звучит как заголовок диссертации, которую писал доцент по ядерной физике в НИИ, но Ботвинник наверняка считал это пиком художественного вкуса. Никаких тебе «Моих лучших партий», никаких «Искусства шахматной борьбы» — только сухие, выверенные формулировки, от которых веет канцеляритом и стерильной чистотой лабораторного стола.

В 1932-1933 годах он выиграл несколько ленинградских турниров, подтвердив статус сильнейшего в городе. В 1933 году он снова выиграл чемпионат СССР, на этот раз состав был ещё сильнее — против него играли Рабинович, Левенфиш, Романовский, Дуз-Хотимирский, мастодонты, которые начинали играть ещё до революции. В одной из партий того чемпионата он провёл комбинацию, которую потом перепечатывали советские шахматные газеты — она была красивой, но по-своему, по-ботвинниковски: он провёл тактический приём выиграв две пешки, что для Ботвинника было сродни тому, что какой-нибудь третьеразрядник выигрывал лишнего ферзя.

Он закончил институт в 1934 году и получил специальность инженера-электрика, а сразу после поступил в аспирантуру, где начал работать над диссертацией и продолжал играть, превратив жизнь в график: утром — лаборатория, днём — партия, вечером — анализ. Любое отклонение от расписания считалось чрезвычайным происшествием, требующим отдельного разбирательства.

В 1934 году он сыграл матч с Саломоном Флором, одним из сильнейших шахматистов Европы, который должен был показать, насколько Ботвинник готов к международным турнирам. Матч закончился вничью, это был хороший результат, но Ботвинник был недоволен, считал, что мог выиграть, если бы был чуть более сконцентрированным. В том же году в Ленинграде состоялся турнир, где участвовали десять советских мастеров и два иностранца — австрийский теоретик Ганс Кмох и претендент на звание чемпиона мира Макс Эйве. Ботвинник, несмотря на болезнь и проигрыш Георгию Лисицыну, выиграл этот турнир, одолев Рабиновича в последней партии, длившейся 10 часов. На следующий день газета «Красный спорт» вышла с заголовком «Пламенный большевистский привет победителю турнира гроссмейстеру М. М. Ботвиннику!».

В конце 1934 года он поехал в Гастингс — один из самых престижных рождественских турниров, где играл против Эйве, Флора, Капабланки, и проиграл, заняв 5-6 места. Вернулся в СССР раздосадованным и начал готовиться к реваншу, усиленно работая над физической формой и психологической устойчивостью. В 1935 году в Москве прошёл второй международный турнир, куда приехали Капабланка, Флор, Лилиенталь, Штальберг, Шпильман и другие. Ботвинник играл как одержимый, в борьбе за первое место он и Флор разделили 1-2 места, и западная пресса писала, что Ботвиннику было легче, потому что он знал своих «русских партнёров» как облупленных.

В 1936 году состоялся третий московский международный турнир, Ботвинник снова играл против Капабланки и снова проиграл ему в одной из ключевых партий, упустив победу в цейтноте. В 1936 году состоялся турнир в Ноттингеме, где собрались все сильнейшие и Ботвинник поделил с Капабланкой 1-2 место, не проиграв ни одной партии. Он сыграл в ничью с Алехиным, Ласкером, Капабланкой, Эйве, Файном, Решевским, Флором и обыграл Видмара, Боголюбова, Тартаковера и других. Турнир показал, что Ботвинник готов к чемпионскому матчу. Ласкер говорил, что его игра напоминает ему самого себя в молодости, а Алехин и Решевский признавали, что он один из сильнейших соперников.

Видмар грубо ошибся, не взяв на d5 конём с f6 и не разменяв пару слонов.

В 1937 году он защитил кандидатскую диссертацию и был уже кандидатом наук, инженером-электриком и гроссмейстером — шахматная машина работала на полную мощность. В том же году он сыграл матч с Левенфишем, сильным советским мастером, выигравшим два чемпионата СССР подряд, — матч был принципиальным: если Ботвинник выигрывает, он подтверждает право считаться сильнейшим в СССР, если нет — его позиции пошатнутся. Он выигрывал 4:2, но потом проиграл три партии подряд, матч закончился вничью.

В 1938 году его отправили на турнир АВРО в Голландию — сильнейший турнир того времени, где участвовали все, кроме Алехина, — он занял третье место, уступив Кересу и Файну, и снова был недоволен, считал, что мог победить, если бы лучше подготовился. Он начал ещё более усердно тренироваться к матчу с Алехиным, даже начал переговоры, но вмешалась война, которая прервала все международные шахматные турниры на шесть лет. В 1939 году он выиграл чемпионат СССР без поражений, был непобедим внутри страны, но без мирового титула не ощущал себя настоящим чемпионом.

Глава 3: Человек-калькулятор

В 1941 году, за месяц до начала блокады, Ботвинник, в возрасте тридцати лет, эвакуировался из Ленинграда. Он уехал на Урал, в Молотов, где работал инженером-электриком на оборонном производстве. Его зрение к тому моменту уже начало ухудшаться и он был признан негодным к военной службе, что спасло ему жизнь. В Молотове он жил, работал и иногда играл в шахматы, когда выдавалась свободная минута. В январе 1943 года он написал письмо властям с просьбой освободить его от работы для занятий шахматами. Вероятно, сам того не ожидая он получил одобрение от Вячеслава Молотова. Сам Молотов подписал бумагу, которая позволяла Ботвиннику не работать, а играть в шахматы. Это был сигнал к тому, что шахматы важны для страны, а сам Ботвинник — это национальное достояние, которое надо беречь.

В 1943 году он сыграл турнир в Свердловске и выиграл все матчи у каждого из семи участников. Он вообще не проигрывал, если не считать единичных эпизодов, которые он потом анализировал с остервенелым упорством выискивая момент, в котором его коэффициент полезного действия оказался ниже планового. Позже он переехал в Москву и в конце 1943 года выиграл чемпионат Москвы с результатом +11-1=3. Это был его первый турнир в столице, он выиграл его с большим отрывом обойдя Лилиенталя, Смыслова, Котова. В 1944 году он выиграл чемпионат СССР, опередив Бронштейна, Макагонова, Флора и других сильных шахматистов. В 1945 году он выиграл чемпионат страны в шестой раз, набрав на три очка больше, чем Болеславский. Он не проиграл ни одной партии, Ботвинник был на пике формы.

Ботвинник прибывает в Иркутск для проведения сеансов одновременной игры.

В 1945 году, под вывеской символа единения и культурного сотрудничества, состоялся радиоматч СССР — США. Первая спортивная встреча между СССР и США в истории на уровне сборных имела огромное пропагандистское значение для обеих стран, поэтому точнее будет назвать не шахматным соревнованием, а холодной войной в миниатюре. Шахматисты сидели в Москве и Нью-Йорке, передавали ходы по радио, используя код Удемана и ждали ответа. В начале своего сообщения каждая сторона повторяет, как это принято в заочных соревнованиях, полученный ход партнёра, а затем указывает свой.

Состав сборной СССР начиная с первой доски выглядел следующим образом: Михаил Ботвинник, Василий Смыслов, Исаак Болеславский, Саломон Флор, Александр Котов, Игорь Бондаревский, Андрэ Лилиенталь, Вячеслав Рагозин, Владимир Макогонов, Давид Бронштейн.

Запасными участниками предстали: Александр Константинопольский, Виталий Чеховер, Петр Романовский и Иосиф Рудаковский.

В сборную не включили гражданина СССР, эстонца, Пауля Кереса. По ретроспективному рейтингу Chessmetrics в сентябре 1945 года он был третьим по силе шахматистом мира, в будущем выиграл чемпионат СССР 1947 года и получил третье место на турнире за звание чемпиона мира 1948. Однако, за то, что в 1941 году он не эвакуировался в тыл СССР, а остался в Эстонии и участвовал в турнирах на немецкой территории, после завершения войны шахматиста внесли в перечень врагов советской власти.

По мнению Петра Романовского, борьба должна была быть ровной с небольшим преимуществом сборной Советского Союза. Даже самые оптимистичные прогнозы с советской стороны не предусматривали победы больше, чем 12:8. В то же время, учитывая важную пропагандистскую составляющую, коммунистические чиновники ожидали уверенную победу советских шахматистов, ведь в сталинские времена только с такими гарантиями партийное руководство позволило бы проведение матча.

Примечательно, что на первую доску со своей стороны американцы выставили никому неизвестного Арнольда Денкера, который, вероятно, и сам не до конца понимал, как оказался в этой компании, в то время как Смыслову и Болеславскому достались Решевский и Файн. Видимо, с точки зрения американцев, логика была простая: отправить под танк самого слабого. Денкер, оказавшись в роли пушечного мяса, может и думал иначе, но его мнение, судя по всему, никого не волновало. Его задача была проста как день - не проиграть 0:3 в этих двух партиях.

Матч закончился со счётом 15,5:4,5 в пользу Советского Союза, Ботвинник, в частности, на своей доске выиграл 2:0. Разгромная победа команды коммунистов была неожиданностью для всего шахматного мира, частично даже для советских игроков. Михаил Ботвинник писал: «Могла ли американская команда выступить лучше? Я думаю, что да. Со всем уважением к моим коллегам Смыслову и Болеславскому, они вряд ли смогут ещё раз получить 3,5 очка из 4 в партиях против Файна и Решевского».

Болеславский - Файн, 2 тур. Белые могли просто выиграть пешку ходом 20. Фf3, с идеей на Qd7 сыграть Nd5! с неизбежным вторжением ладьи на d7 следующим ходом, но это бы сохраняло некоторую неясность позиции и давало бы чёрным шансы на контригру. Поэтому белые разменивают важного чернопольного слона противника: 20. Bd4! B:d4 ослабляя позицию короля. Это заставляет черных разменять ферзей, а такой эндшпиль уже выгодный для белых: 21. Q:d4 Qf6 22. Bb3+ Kһ8 23. Q:f6+ R:f6 24. Rе7 Rс8 25. Rde1 Bg6 26. Re6 R:e6 27. B:e6 Rе8 28. R:e8+ B:e8. Черные не могут защитить слабых пешек и судьбу партии решает марш коня: a4-c5-b7. (Комментарии Суэтина с редакцией Мухамадиева).

В 1946 году он также в составе сборной СССР выиграл радиоматч с Великобританией. В очном матче-реванше СССР — США в Москве в сентябре 1946 года хозяева победили со счетом 12,5:7,5. Уверенные победы сборной СССР ознаменовали начало эпохи доминирования советской шахматной школы в мире — представители Советского Союза практически неизменно выигрывали шахматные олимпиады и чемпионаты мира как среди мужчин, так и среди женщин. Таким образом, результаты показывали, что он готов к матчу за звание чемпиона мира и оставалось только одно условие — чтобы сам чемпион согласился сыграть.

В феврале 1946 года Ботвинник отправил письмо Алехину с предложением сыграть матч и попросил согласовать место и время. Алехин согласился. Британская шахматная федерация предложила провести матч в Лондоне. Алехин был готов ехать, но 24 марта 1946 года Александр Алехин скоропостижно скончался, оставив шахматный мир без чемпиона.

В 1946 году состоялся турнир в Гронингене — первый послевоенный крупный турнир, на который приехали все сильнейшие, включая Эйве, Кереса, Смыслова и Ботвинника. Ботвинник выиграл турнир, опередив Эйве на одно очко. Главное — матч-турнир за звание чемпиона мира, который был запланирован на 1948 год. В 1947 году советская шахматная федерация вступила в ФИДЕ, и было принято решение о проведении матч-турнира в пять кругов с участием Ботвинника, Кереса, Смыслова, Решевского, Файна и Эйве. Позже Файн отказался и их осталось пятеро. Первая половина турнира проходила в Гааге, вторая — в Москве.

В марте 1948 года начался матч-турнир. После восьми туров Ботвинник лидировал с результатом 6 из 8. Ботвинник выигрывал микроматчи у всех своих соперников — у Кереса 4-1, у Решевского 3,5-1,5, у Смыслова 3,5-0,5.

Михаил Ботвинник и американский гроссмейстер Самуэль Решевский

18 мая 1948 года состоялась церемония провозглашения Ботвинника чемпионом мира. Западная пресса писала о «железном чемпионе», о «системе Ботвинника», о том, что он — «человек-калькулятор». Ботвиннику было тридцать семь лет. Он ждал этого титула с 1925 года, когда обыграл Капабланку в сеансе, но главное событие произошло не на церемонии, а за несколько недель до неё. На заседании секретариата ЦК КПСС с участием Жданова, Ворошилова и Суслова Ботвиннику сказали фразу, которую он запомнил на всю жизнь: «Мы опасаемся, что чемпионом мира станет Решевский. Как бы вы посмотрели, если бы советские участники проиграли вам нарочно?». Ботвинник не был дураком, ибо понимал, что если он не выиграет сам, ему помогут.

Ботвинник против Кереса за несколько дней до получения главного титула.

Как он выиграл матч-турнир - история умалчивает. Может быть, Смыслову позвонили из ЦК и намекнули, что от него ждут патриотизма, а не победы. Может быть, Кереса накануне партии перекормили в столовой, и он весь день боролся с приступом необъяснимой сонливости. А может быть, он был просто на голову сильнее всех.

Сразу после завоевания титула Ботвинник предложил ФИДЕ систему определения претендента на матч с чемпионом мира — зональные и межзональные турниры, турнир претендентов и матч с чемпионом. Он сам разработал эту систему, потому что хотел, чтобы всё было по-честному. Или, правильнее будет сказать, по-системному. ФИДЕ приняла его предложение, и эта система просуществовала до конца XX века.

Бент Ларсен, Ян Хенн Доннер, Михаил Ботвинник и Борис Спасский на церемонии награждения по завершению очередного международного турнира.

В 1950 году он стал доктором технических наук. Он защитил диссертацию на тему «Регулирование, возбуждение и статическая устойчивость синхронной машины». Звучит как заклинание, произносить которое можно только в лаборатории надев диэлектрические перчатки и ни в коем случае не поворачиваясь спиной к генератору. Но справедливости ради, это было серьёзное исследование, которое потом массово использовали на многих электростанциях.

В 1953 году, когда по стране прокатилась волна «Дела врачей» и от известных евреев требовали подписывать письма с осуждением, Ботвинник категорически отказался, заявив, что не имеет права судить людей, чьих дел не читал. При этом, близость к партийной верхушке и личное расположение Сталина открывали перед ним многие двери и позволяли те вольности, которых были лишены другие. Однако даже в этом привилегированном положении его отказ остался беспрецедентным шагом. Поступок, на который в те дни решались единицы, сошел ему с рук лишь благодаря мировой славе чемпиона и скорой смерти диктатора, наступившей через несколько недель. В апреле того же года всех арестованных врачей реабилитировали, и отказ Ботвинника ставить подпись под обвинением оказался не только смелым, но и дальновидным решением.

Глава 4: Пятилетка — в три хода

В 1951 году Ботвинник впервые защищал титул чемпиона мира. Соперником стал Давид Бронштейн — молодой, дерзкий, голодный до побед. Бронштейн выигрывал всё подряд, пока Ботвинник три года не притрагивался к доске, потому что сидел над диссертацией по синхронным машинам. Вместо тренировочных партий он изучал чертежи, вместо анализа дебютов — графики устойчивости генераторов. Бронштейн, вероятно, думал, что поймал чемпиона врасплох. Но Ботвинник просто перевёл шахматы в режим «инженерного задания»: не выиграть, но и не проиграть. К началу матча он был в плохой форме, но это не помешало ему держаться. Первые четыре партии закончились вничью, потом он проиграл, потом выиграл. В итоге счёт стал 12-12 — ничья, и Ботвинник сохранил титул.

В 1954 году настала очередь Василия Смыслова. Смыслов был полной противоположностью Ботвинника — он пел, играл на фортепиано, любил искусство и вообще имел несчастье быть человеком. Ботвинник, как вы понимаете, к искусству относился с подозрением, а к пению — с лёгкой брезгливостью, как к непроизводительной трате ресурсов голосовых связок. Матч снова закончился вничью — 12-12. Ботвинник снова сохранил титул. Смыслов, вероятно, пошёл петь арию из оперы, чтобы успокоить нервы, а Ботвинник вернулся к научной работе. Два матча подряд — две ничьи. Ботвинник не выиграл ни одного, но остался чемпионом, потому что по правилам, которые он сам же и помог разработать, ничья играла на руку тому, у кого уже была корона. Это был идеальный план: не надо побеждать, надо просто не проигрывать и можно спокойно продолжать работу с машинами в статусе чемпиона, отмахнувшись от матча как от назойливой мухи.

В 1954 году Ботвинник, видимо, решил, что его инженерный подход может пригодиться не только в шахматах и энергетике, но и в управлении всей страной. Он направил в ЦК КПСС записку, где предложил совместить плановую экономику с рыночными элементами, а для управления народным хозяйством использовать компьютеры. Вероятно, он искренне считал, что если его система работает на доске и на электростанциях, то она сработает и в масштабах государства. В ЦК, надо полагать, сначала удивились, потом прочитали, потом назвали это «вредным проявлением буржуазной идеологии лейбористского типа» и хотели исключить Ботвинника из партии. Но, видимо, кто-то вовремя вспомнил, что он — чемпион мира, и решил, что лучше просто забыть эту бумагу. А по сути, он предлагал не что иное, как сближение социалистической плановой системы с рыночными механизмами. Самая конвергенция была для СССР западным троянским конем: идея о том, что капитализм и социализм со временем сольются в некое «смешанное» общество, для советской идеологии являлась смертельным грехом.

Михаил Ботвинник после матч-реванша с Василием Смысловым 1958г.

В 1957 году они встретились снова. На этот раз Смыслов был настроен серьёзно — он выиграл с результатом 12,5:9,5 и наконец-то получил главный трофей. Ботвиннику пришлось времено приостановить научные труды, достать свои записи и в 1958 году он вернул себе титул, выиграв у Смыслова 12,5:10,5. Смыслов, который всего год назад был королём, снова стал просто певцом, а Ботвинник вернулся к своей работе.

2-я партия матча 1958г. Ботвинник переиграл чемпиона в дебютной подготовке.

В 1960 году на сцену вышел Михаил Таль. Таль был полным собирательным образом того, что Ботвинник ненавидел и не понимал. Он играл интуитивно, жертвовал фигуры, не признавал систем и, кажется, вообще жил без графика. Для Ботвинника это было оскорблением всей его системы координат. Таль выиграл матч 12,5:8,5 и стал чемпионом мира.

1960 год. Михаил Ботвинник поздравляет молодого Михаила Таля с победой.

Ботвинник снова взял реванш. В 1961 году он вернул титул, выиграв 13:8. Таль, который год назад был королём, ушёл в тень, а Ботвинник вернулся к своим чертежам. Он не любил Таля, но уважал его как соперника, который хотя бы не пел за доской.

Матч-реванш 1961, заключительная 21-я партия, после которой Ботвинник вернул себе титул чемпиона мира.

В 1963 году Тигран Петросян стал новым претендентом. Петросян был мастером защиты, и его стиль, как ни странно, был близок к ботвинниковскому — он тоже не любил рисковать, но при этом умел терпеть и ждать. Матч закончился поражением Ботвинника 9,5:12,5. Это был первый раз, когда он проиграл и не смог вернуть корону. И то лишь только потому, что ФИДЕ к тому времени отменила право на матч-реванш.

Последний матч Ботвинника за корону против Тиграна Петросяна. После этого поражения и отмены права на реванш он завершил борьбу за высший титул.

В конце 1970-х годов, когда Виктор Корчной попросил политическое убежище на Западе, советские власти потребовали от ведущих шахматистов подписать коллективное письмо с осуждением его «предательства». Для большинства это был обязательный ритуал — поставил подпись и спи спокойно. Но Ботвинник отказался.

В своих мемуарах Ботвинник упоминал, что в 1976 году он, как член партии, заявил: «Я не могу подписать это письмо, потому что не считаю Корчного предателем. Он просто уехал». За это у него были проблемы с властями, и некоторое время его даже хотели исключить из КПСС. Однако, как и в 1954 году, его не тронули. Скорее всего, потому, что он был слишком известной фигурой, чтобы делать из него публичного врага.

Глава 5: Инженер человеческих душ

После потери титула Ботвинник не исчез, как это обычно делают бывшие чемпионы. Не уехал в провинцию, не запил, не начал писать мемуары о том, как всё было сложно. Он основал шахматную школу, в которой его учениками стали будущие чемпионы мира — Анатолий Карпов, Гарри Каспаров, Владимир Крамник и ещё с десяток гроссмейстеров, которые потом скажут, что именно система Ботвинника научила их думать. Самое забавное, что система эта была примерно такой же, как у него самого: анализ, дисциплина, никакой романтики.

Школа Ботвинника была устроена по принципу заводского цеха: он давал задания, проверял, как они выполнены, и требовал переделки, если что-то шло не по плану. Каспаров потом вспоминал, что Ботвинник был единственным человеком, который мог заставить его пересматривать партию десять раз, пока он не находил нужное решение, потому что считал своим долгом довести изделие до ума.

Кузница чемпионов, где выросли Карпов, Каспаров и Крамник.

Занятия строились по системе, которая напоминала циклограмму технического процесса. Ботвинник разбирал партии, задавал вопросы, заставлял учеников самих находить ответы. Он не любил объяснять — он любил, чтобы объясняли ему, а если ученик не мог доказать правильность своего хода, Ботвинник смотрел на него как на дефектную деталь, которую нужно либо переточить, либо отправить в утиль. Но при этом он никогда не кричал, не повышал голоса и не позволял себе лишних эмоций - просто отправлял переделывать.

Ботвинник был сталинистом, верившим в советскую идеологию, и когда он при Каспарове начал рассказывать, что Сталин выиграл войну, тот не выдержал: «Михал Моисеич, при мне это говорить не надо». С этого момента начинается разрыв, хотя до этого они прошли долгий путь. Каспаров ходил к Ботвиннику домой, у него даже была книжка с подписью: Гарику-Каспарику от Миника-Ботвинника.

Михаил Ботвинник и юный Гарри Каспаров.

К быстрым шахматам он вообще относился как к заразе, которую занесли в его чистый, стерильный мир аналитики и системного мышления. Он считал, что любое сокращение времени — это посягательство на святое, на ту самую глубинную работу мысли, которая отличает настоящего шахматиста от просто умеющего двигать фигуры. Для него шахматы были наукой, а наука требует времени. Много времени.

Блиц для Ботвинника был шахматной порнографией — быстро, грязно и без обязательств. Для человека, который мог три часа сидеть над эндшпилем и находить там единственный правильный ход, этот контроль был профанацией, уделом бездельников, которым не хочется вникать в суть игры. Он запретил играть в блиц в своей школе, так как считал, что это портит стиль: привычка играть быстро переводит шахматы из разряда науки в разряд базара, а это рано или поздно проникает в серьёзную игру и снижает её качество. Когда его ученик Михаил Таль выиграл чемпионат мира по блицу в 1988 году, Ботвинник, говорят, даже не поздравил его — он просто скривился, потому что считал, что Таль выиграл лотерею, а не шахматы. Он так и не признал быструю игру до самой смерти. К рапиду Ботвинник относился чуть мягче, но принципиально не принимал. Для него рапид был всё той же профанацией, просто чуть более терпимой. Ирония судьбы в том, что именно рапид и блиц стали главными форматами в XXI веке. Ботвинник, если бы дожил до эры «быстрых шахмат», наверное, смотрел бы на это с тем же выражением лица, с каким старый главный инженер смотрит на то, как молодые специалисты забивают гвозди микроскопом.

Михаил Ботвинник на лекции по электротехнике.

В 1983 году Ботвинник, которому уже перевалило за семьдесят, съездил в Америку. Формально — по шахматным делам, но, скорее всего, просто чтобы напомнить миру, что он ещё жив и у него есть своё мнение. Там он дал интервью, где высказался о советских шахматах, о науке и даже о политической ситуации в СССР. Оно, конечно, дошло куда надо. Через год на него составили докладную — сразу в ЦК и КГБ. Перечислили всё, что он наговорил за границей. Во-первых, не согласовал интервью. Во-вторых, слишком свободно общался с иностранцами. В-третьих, позволил себе неосторожные высказывания о советской действительности. Вызвали, объяснили, что он член партии и должен подавать пример, а не создавать проблемы, и пригрозили, что если повторится — последствия будут серьёзные. После этого Ботвинник больше не давал интервью западной прессе.

В конце жизни он занимался тем, что действительно его интересовало — программированием и теорией управления. Он создавал шахматную программу, которая, по его замыслу, должна была играть по тем же принципам, что и он сам. Программа, кстати, так и не заработала как надо, но Ботвинник не расстраивался — он просто пересчитывал алгоритмы, как пересчитывал чертежи в лаборатории.

Его здоровье ухудшалось. Узнав о своём диагнозе рак поджелудочной железы, он встретил его с ледяным спокойствием учёного, изучающего новый, неутешительный набор данных. Он отдал родным чёткие, подробные распоряжения о похоронах, исключив панихиду и любую публичную помпу.

5 мая 1995 года Михаил Моисеевич Ботвинник скончался в своей московской квартире на Фрунзенской набережной. На похороны из великих шахматистов пришёл лишь Василий Смыслов — его вечный соперник. Урна с прахом была захоронена в колумбарии Новодевичьего кладбища рядом с женой, балериной Гаянэ Анановой, его тихой и преданной спутницей жизни.

Михаил Ботвинник с женой Гаянэ и дочерью Ольгой.

Он доказал, что рациональность, воля и труд могут быть сильнее любого спонтанного гения. Он оставил после себя не столько сборники партий, сколько фундаментальный вопрос: а что, собственно, такое шахматы? Спорт? Искусство? Наука? И ответ Ботвинника был точен, как математическая формула: шахматы — это жизнь, спроектированная на 64 клетках. А жизнь, как учил Михаил Моисеевич, требует плана, дисциплины и бескомпромиссной честности перед собой. Ботвинник верил, что шахматы — это метод мышления, который можно и нужно развивать. В шахматной школе «Белые и чёрные» ваш персональный тренер поможет вам понять логику игры и взглянуть на неё по-другому. Мы приглашаем вас на бесплатное занятие, где вы сможете попробовать этот подход на практике.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Михаил Таль: шахматный Никколо Паганини из Риги

Как закалялся Таль

Представьте себе Ригу, 1936 год. Осень. Холодно, сыро, где-то играет джаз, а в еврейской семье врачей рождается мальчик. Всё как у людей, кроме одной мелкой детали: у новорождённого на правой руке всего три пальца. Казалось бы, в 30-е годы XX века, когда выживание зависит от умения держать ложку, писать и давать сдачи в еврейском квартале, это полный провал. Видимо, при рождении, Миша решил вложить все очки навыков в интеллект, потому что природа явно компенсировала физический недостаток одарив того выдающимися умственными способностями. Но маленького Мишу это видимо, не парило, он же не собирался становиться боксёром или пианистом. Хотя нет, пианистом он потом всё-таки стал — играл на рояле так, что доводил до экстаза всех педагогов по музыкальной литературе.

В полгода он перенёс менингит в тяжёлой форме — инфекционное воспаление оболочки головного мозга. Дальше — больше. В 1941 году война, эвакуация в село Юрла, Коми-Пермяцкий округ. Папа, известный врач, главный невролог Латвии, Нехемия Таль, берёт семилетнего сына и учит играть в шахматы, ибо в этом посёлке городского типа больше занятий толком и не было — ни кино, ни театров, ни даже приличного антисемита, чтобы с ним поругаться. Дескать: «Вот тебе фигуры и доска, конь ходит буквой Г, а слон по диагонали, сиди развлекайся и не мешай мне писать научную работу по реперфузионной терапии». То, что тот станет сильнейшим игроком планеты, он, конечно, не подозревал. И вот мальчик, который в три года научился читать, а в пять перемножать трёхзначные числа, садится за доску. И понеслось. Скажем прямо: если бы не война, Миша, может, и стал бы великим математиком или кардиохирургом, но в Юрле, кроме дров, водки и печки, развлечений не было. Шахматы — единственная игра, где не нужны ни мяч, ни бег, ни даже полноценная правая рука. Достаточно мозга, которого у мальчика хватило бы на пятерых.

Его папа и мама Ида Григорьевна, приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Такое в Одессе называли «экономия на приданом», но в Риге просто не обращали внимания. Правда, ряд биографов утверждает, что биологическим отцом Михаила был другой человек — друг семьи Роберт Борисович Папирмейстер, впоследствии второй муж Иды Григорьевны. Вдова Таля, Ангелина, и дочь Жанна, впрочем, эту версию наотрез отрицали. Словом, классический еврейский сериал с продолжением на три поколения. Так и родился будущий «волшебник» — человек, который не знал, кто его отец, но точно знал, как с жертвой ферзя и ладьи поставить мат в 12 ходов.

Часть 2: Гипнотизёр

Итак, Миша растёт. Учится в 22-й рижской школе, ходит в шахматный кружок во Дворце пионеров. Тренер — кандидат в мастера Янис Крузкопс. Уже в 13 лет играет за юношескую сборную Латвии, а в 17 становится чемпионом республики. В 1953 году на командном чемпионате СССР делит 1–2 место на второй доске. В 1954 году выигрывает матч за звание мастера спорта у многократного чемпиона Белоруссии Владимира Сайгина. Надо понимать, Белоруссия в те годы — это не шутки: мастеров спорта СССР и участников финалов чемпионата Союза там было в изобилии — Розенталь, Вересов, Белавенец, Маневич и другие.

И вот — 1956 год. Дебют в финале чемпионата СССР. Он занимает 5–7 место. Для дебюта — огонь, но Таль хочет больше, он хочет, чтобы соперники покрывались холодным потом. Ибо его стиль — это чистый шахматный панк-рок: агрессивный, комбинационный. Он жертвует фигуры, как будто это фантики и идёт в атаку на короля приблизительно в десяти из десяти случаев.

В 1957 году он повторяет попытку. 24-й чемпионат СССР. Таль на старте разносит Давида Бронштейна — участника матча за мировую корону. Потом проигрывает пару партий, но затем выдаёт серию побед, где в частности, выносит самого Пауля Кереса — выдающегося гроссмейстера, четырежды второго на турнире претендентов, сына Фортуны, которого богиня удачи, вероятно, любила ровно настолько, насколько любят среднего ребёнка в многодетной семье — то есть никак. Но он, определённо, заслуживает отдельного эпоса, поэтому вернёмся в 1957-й. И вот, в последнем туре, в личной встрече с Александром Толушем, Таль выдаёт такую атаку, что зал разразился бурными аплодисментами. Он становится чемпионом СССР в 21 год.

Ему присваивают звание гроссмейстера. Страна в шоке, Москва не понимает, как какой-то студент из Латвии с вечно взлохмаченными волосами смеет обыгрывать академиков от шахмат. Но Таль не останавливается. Он едет на первенство мира среди студентов — побеждает. На чемпионат Европы — побеждает. 25-й чемпионат СССР 1958 года — снова золото. Три года — три хлёстких пинка под зад советской шахматной элите.

И тут на сцену выходит Бобби Фишер. Сальвадор Дали из мира шахмат. Будущий американский параноик, гений, миллиардер, плейбой, филантроп. В 1958 году на межзональном турнире в Портороже 15-летний Фишер занимает шестое место. А кто первое? Таль, 13,5 очка из 20. Он проигрывает только одну партию — хорвату Матановичу, но при этом обыгрывает таких мэтров, как Глигорич, Бенко, Петросян. После этого он получает право на турнир претендентов. А по пути к нему в 1958 году на Олимпиаде в Мюнхене он набирает 13,5 из 15 — это абсолютный рекорд, за который сейчас любого современного гроссмейстера обвинили бы в использовании микронаушников, вибрирующего азбукой Морзе браслета или даже, прости господи, подозрительных ректальных маячков и дисквалифицировали за читерство.

Далее — турнир претендентов 1959 года в Бледе-Загребе-Белграде. Это был не турнир, а ходячий кошмар для всех остальных. Таль выдаёт 20 очков из 28. Он выигрывает микроматчи у экс-чемпиона мира Смыслова, Глигорича, Фишера, Олафссона и Бенко. С Петросяном играет вничью. И проигрывает микроматч только одному человеку — Паулю Кересу, но Керес занимает второе место, потому что Таль набрал больше всех. На одну из партий американский гроссмейстер Пал Бенко пришёл на партию в чёрных очках, Таль, увидев это, тут же одолжил у Тиграна Петросяна огромные пляжные очки и в таком виде просидел всю партию.

Советские чиновники в панике. С одной стороны — они должны радоваться, что наш парень идёт на Ботвинника. С другой — этот парень не похож на правильного советского чемпиона. Он не курит трубку, не носит очки с толстыми стёклами, он улыбается, он рискует, он, чёрт возьми, талантлив и свободолюбив. А для партийной верхушки советов это «Сомнительно, но окэй».

Итак, весна 1960 года. Москва, театр имени Пушкина. Золотая молодёжь, старые гроссмейстеры с трясущимися руками, партийные бонзы, которые пришли не потому что любят шахматы, а потому что им сказали. С одной стороны — Михаил Ботвинник. 49 лет. Финальный босс, у которого прокачаны все скиллы до максимума: перки «инженерное прошлое» и «партийная дисциплина» дают +20 к расчёту и -100 к риску. Он просчитывает всё до седьмого хода, когда ещё даже не назначена дата матча и не объявлен соперник. Никаких эмоций, никаких рисков, только сухая, выверенная позиционная игра. С другой — Михаил Таль. 23 года. Вечно взлохмаченная шевелюра, хитрый взгляд, как у кота, который знает, где лежит сметана. Дерзкий юнец, чья игра — это вечный поиск того куда и какой фигурой шмякнуть, чтобы получить инициативу. : Сам он скромно описывал свою игру: «Есть два вида жертв: корректные и мои».

Первая партия матча — 15 марта 1960 года, театр имени Пушкина. Ботвинник разыгрывает французскую защиту вариант Винавера, но оказался не готов к ходу 7. Qg4 и сыграл f5, в то время как современная теория рекомендует 7...f6 или Ne7. Мучения Ботвинника продлились до 32-го хода, пока он не сдался.

После этого последовала серия из 4-х ничьих, а потом Таль выиграл ещё две партии поведя 3:0 по победам. Ботвинник было подсобрался и сумел сократить отставание в счёте до 3:2, но затем постепенно и методично Таль увеличивает счёт результативных партий до 6:2. Матч заканчивается досрочно, на 21-й партии вместо 24. Таль выигрывает 6, проигрывает 2, 13 ничьих. Счёт 12,5 : 8,5 с учётом ничьих. 7 мая 1960 года он становится самым молодым чемпионом мира в истории — до Каспарова этот рекорд никто не побьёт.

Советская пресса рвёт шаблон. Они не знают, как подать это в газеты. Он не похож на героя соцрежима. Скорее походит на джазового музыканта, на сумасшедшего фокусника, на шахматного Иосифа Бродского. Но он наш. Партийные боссы жмут руку, но в глазах у них — страх, потому что Таль — несистемный. Он не ходит на партийные собрания, не цитирует Ленина, пьёт коньяк во время турниров и, говорят, крутит роман с актрисой. В Риге его встречают толпы. Люди выходят на улицы, как на первомайскую демонстрацию, только вместо портретов вождя — портреты Таля.

В статусе чемпиона он на Олимпиаде в Лейпциге (1960) проигрывает первую партию британцу Джонатану Пенроузу. Британцы не обыгрывали чемпионов мира с конца XIX века — и вот, дождались. Для Таля это просто ещё один день, когда он сделал кого-то счастливым. Тем более что золото уже было обеспечено.

Но корона — это не навсегда. Потому что есть старый Ботвинник, у которого в жилах течёт не кровь, а машинное масло. По правилам тех лет проигравший чемпион имел право на реванш — и Ботвинник этим правом воспользовался.

К весне 1961 года Ботвинник подготовился. Он понял, что с Талем в открытый бой идти нельзя и разработал анти-талевскую концепцию: навязывать сопернику закрытые, стратегические схемы, лишая его творческой свободы. И это сработало: достаточно ровное начало матча — 3:2 по победам в пользу Ботвинника без учёта трёх ничьих, но затем Таль рассыпается и проигрывает одну партию за другой за редким исключением. В 21-й партии Ботвинник в системе Земиша добывает десятую победу и досрочно заканчивает матч — 8:13.

Так закончилась эпоха Таля. Короткая, но ослепительно яркая. Он был чемпионом мира 1 год и 5 дней.

Часть 3: Он видел там жизнь

В 1961 году, после потери титула, он выиграл международный турнир в Югославии, где набирает 14,5 из 19, обыграв Кереса, Глигорича, Петросяна и уступив только Фишеру. Он получает путёвку на отборочный этап к чемпионскому матчу, но у него начинаются проблемы с почками — он почти не может стоять, не может сидеть за доской больше двух часов, у него температура, врачи настаивают на операции.

Бобби Фишер навещает Михаила в больнице.

В 1962 году за два месяца до турнира претендентов на Кюрасао — Таль ложится на операцию. На самом турнире Таль играл с температурой, с дренажом и без всякой надежды на результат. Предсказуемый итог: три победы, восемь ничьих, десять поражений и седьмое место. В компании тех же Петросяна, Геллера, Кереса, Фишера, Корчного, Бенко и Филипа и тот же, по сути, чемпионат СССР, только с пальмами и в пляжных шортах

Таль был трижды женат, но это только официально. Неофициально, из-за ауры безумного гения, его любили все женщины Советского Союза — от актрис до машинисток, от пианисток до танцовщиц.

Первая жена — актриса Салли Ландау. Они поженились в 1958-м, когда Таль ещё не был чемпионом. Вторая жена — грузинская актриса, брак с которой продлился, кажется, меньше, чем чемпионство Таля. Третья жена — Ангелина Петухова. Она была машинисткой. С ней он прожил до самой смерти. Ангелина была его опорой, его медсестрой, его менеджером и его музой одновременно. Она выносила его с турниров, когда он падал от боли, она сидела рядом в больницах, она прощала ему все его романы, а их было много — актриса Лариса Соболевская, пианистка Белла Давидович, танцовщица Мира Кольцова, и это те, кого мы знаем. В этом браке в 1975-м родилась дочь Жанна, которая потом уехала в Германию.

В конце 1970-х, когда все уже списали его в утиль, дескать, старый больной гений, где уж ему против молодых волчат вроде Карпова и Каспарова, Таль внезапно выдаёт серию невероятных побед.

• 1978 год — в шестой раз побеждает в чемпионате СССР.

• 1979 год — делит первое место с Карповым на супертурнире в Монреале.

• 1979 год — межзональный турнир в Риге. Таль набирает 14 из 17.

Гарри Каспаров позже скажет: «Это всё потому, что Таль помогал Карпову в подготовке к матчу с Корчным в Багио. Он сам учился, впитывал новые идеи и вернулся монстром».

Михаил Таль с женой Ангелиной и дочерью Жанной.

Однако старый организм давал о себе знать. В четвертьфинале претендентов 1980 года он проигрывает Полугаевскому со счётом 2,5:5,5 — без единой победы. И даже в 1980-е, когда уже вовсю доминировали Карпов и Каспаров, когда Таль был седым, больным, похожим на тень самого себя — он продолжал побеждать. Межзональные турниры, олимпиады, мемориалы. В 1988 году он выигрывает первый неофициальный чемпионат мира по блицу. Феникс, который восставал, пил коньяк, соблазнял актрис, бросал вызов молодым — и раз за разом он делал ход, от которого зал аплодировал, а соперник забывал, как правильно дышать.

28 мая 1992 года Таль занимает 3-е место в чемпионате Москвы по блицу, пропустив вперёд только Каспарова, которого он обыграл в личной встрече, и Бареева. В 1992 году в Барселоне Таль играет свою последнюю официальную партию и обыгрывает Владимира Акопяна, молодого армянского гроссмейстера.

28 июня 1992 года в Москве в 15-й больнице он скончался. Ему было 55 лет. Для шахматиста — молодой. Для человека, который курил как паровоз, пил коньяк, не спал по трое суток — почти долгожитель.

С 2006 года в Москве проводится престижный турнир с сильнейшими гроссмейстерами Мемориал Таля. В Элисте, в шахматном городке Сити-Чесс, открыт музей шахматной славы имени Таля. За 55 лет жизни он показал миру красоту и изящество, заставив шахматы дышать. Он показал, что это не только математические расчёты, но и искусство, азарт, смех. Даже когда болели почки, когда рушилась империя, когда уходили чемпионские титулы, жёны, друзья, годы — он сидел и смотрел на доску. И видел там не фигуры, а жизнь.

Шахматы — это искусство, азарт и эстетика. Именно так играл Михаил Таль, и именно так мы учим играть в онлайн-школе «Белые и чёрные». Начните свой путь к красивой игре — приходите на бесплатный пробный урок прямо сейчас.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Хосе Рауль Капабланка: история кубинца, побеждавшего интуицией

Часть 1: Чемпион без учебников

Хосе Рауль Капабланка появился на свет в Гаване 19 ноября 1888 года, в семье офицера испанской армии, и его жизнь могла бы сложиться вполне предсказуемо — военная карьера, служба в колониальных войсках, может быть, участие в каких-нибудь сомнительных военных кампаниях в тех краях, где испанская корона пыталась удержать остатки своего величия, если бы не шахматы. Отец играл по вечерам с сослуживцами, сын смотрел, и на третий день, вместо того чтобы отрабатывать строевой шаг или заучивать устав, четырёхлетний Капабланка уже указывал родителю на ошибки в его партиях. К вечеру того же дня он сел за доску и обыграл отца, который, надо полагать, испытал смешанные чувства: гордость за сына перемешалась с лёгким раздражением от того, что его только что разобрал ребёнок, даже не умеющий толком читать. В этой истории, которую сам Капабланка позже с удовольствием пересказывал в интервью, есть доля самопиара, но она слишком хорошо ложится в общий портрет человека, который с раннего детства воспринимал шахматы не как науку, а как естественный язык, на котором он заговорил раньше, чем научился связывать слова в предложения.

Отец, заметив, что сын выигрывает у тех, кто тратил на шахматы годы, привёл его в гаванский шахматный клуб. Там пятилетний Капабланка играл с опытными мастерами и, даже периодически побеждал, получая фору в ферзя. Жан Таубенгауз, европейский мастер, гастролировавший по Кубе, с улыбкой вспоминал, что он был тем человеком, который давал вперёд ферзя Капабланке, и это воспоминание стало его личной реликвией, потому что он мог похвастаться тем, что проиграл будущему чемпиону мира. Восьми лет от роду Капабланка уже соревновался с сильнейшими игроками Кубы и уступил только чемпиону страны Хуану Корсо, и это поражение, если его можно так назвать, было скорее случайностью, чем закономерностью, потому что мальчик, не открывавший ни одного учебника, играл на равных с теми, кто посвятил шахматам десятилетия.

Будущий чемпион мира в детстве. Уже в 4 года он безошибочно угадывал правила шахмат, лишь наблюдая за игрой отца.

В 1901 году, когда Капабланке было двенадцать, он сыграл матч за звание чемпиона Кубы с тем самым Корсо, который когда-то его обыграл. Корсо выиграл две партии и, вероятно, уже мысленно прикидывал, как будет праздновать свою лёгкую победу над мальчишкой, который слишком рано возомнил себя взрослым. Но Капабланка, впоследствии, выдал шесть ничьих подряд, а затем выиграл четыре партии, превратив предполагаемую прогулку чемпиона в публичную порку. После этого матча Корсо, говорят, долго не мог прийти в себя, и, возможно, впервые задумался о том, чтобы сменить профессию — например, заняться чем-то более спокойным, вроде выращивания табака или торговли ромом, потому что шахматы для него перестали быть просто игрой и превратились в напоминание о том, что существует уровень мастерства, недостижимый для обычного человека. Капабланка, в свою очередь, получил очередное подтверждение своей избранности, и это подкрепило в нём ту самую уверенность, которая позже сыграет с ним злую шутку, но в тот момент он был ещё слишком молод, чтобы задумываться о последствиях.

В 1904 году он переехал в Нью-Йорк, чтобы учиться в частной школе и, возможно, поступить в Колумбийский университет, но его настоящим университетом стал Манхэттенский шахматный клуб, где он быстро стал своим человеком. Формально он числился студентом, но его образование ограничивалось анализом партий и игрой на ставку, а лекции по химическому машиностроению он посещал ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы его не объявили пропавшим безвести. Интересно, что помимо шахмат, Капа увлекался бейсболом и, по некоторым сведениям, выбрал Колумбийский университет в том числе из-за сильной бейсбольной команды. Эта страсть к спорту говорит о его разносторонности — он не был затворником, целиком поглощённым 64 клетками. Хосе оставил университет в 1908 году, и это решение, вероятно, не стало неожиданностью для тех, кто знал его по клубу — он уже тогда играл на уровне, который позволял ему обыгрывать сильнейших игроков Америки, и диплом инженера ему лишь мог пригодиться разве, что как очередной листок для записи партий. В 1909 году он сыграл матч с Фрэнком Маршаллом, который тогда был чемпионом США и считался одним из сильнейших шахматистов мира. Капабланка выиграл 8:1 при 14 ничьих, и этот результат стал сенсацией, потому что двадцатилетний кубинец, о котором в Европе почти ничего не слышали, разгромил признанного мастера и теоретика.

Капабланка в начале карьеры. За внешней легкостью скрывалась феноменальная работа ума, принесшая ему первые крупные победы.

В 1911 году он поехал в Европу. В Сан-Себастьяне организаторы изначально не хотели регистрировать его на турнир, потому что некоторые участники считали, что у него недостаточно регалий для такого уровня, и вообще этот латинос, вероятно, шёл в своё посольство, но случайно ошибся дверью. Однако Капабланка сыграл так, что уже в первом туре разгромил своего главного критика Осипа Бернштейна, а в итоге разделил первое место с Акибой Рубинштейном и по дополнительным показателям стал победителем. Сразу после турнира находясь в эмоциональном подъёме он начал обсуждать матч с Ласкером, однако переговоры растянулись на годы, превратившись в затяжную дипломатическую дуэль, в которой обе стороны проявили чудеса упрямства.

В 1914 году в Петербурге состоялся турнир, который вошёл в историю как «битва титанов». Капабланка выиграл предварительный этап, опередив Ласкера на полтора очка, и уже начались разговоры о том, что старый король вот-вот падёт, но Ласкер в финальном этапе вернул себе лидерство, показав, что его чемпионское чутьё не пропало с годами. Капабланка занял второе место, но разрыв между ним и третьим призёром, Александром Алехиным, был настолько большим, что ни у кого не осталось сомнений: главное противостояние в шахматном мире будет между Капой и Ласкером. Однако впереди была война, которая на несколько лет заморозила все планы, и Капабланка вернулся в Нью-Йорк, где начал свою знаменитую беспроигрышную серию, которая продолжалась с 1916 по 1924 год.

В 1918 году он сыграл партию против Маршалла, в которой американец применил свою коронную «атаку Маршалла» — дебютный вариант в испанской партии, над которым он работал девять лет. Капабланка, увидев новинку за доской, потратил чуть больше часа на анализ, а затем разгромил Маршалла, показав, что даже тщательно подготовленная ловушка не работает против человека, который видит доску насквозь.

После этой партии Капабланка, вероятно, укрепился в мысли, что подготовка — это удел тех, у кого нет его природного дара, и по большому счёту оказался прав. Но пока он пребывал в нирване в Нью-Йорке, в Европе уже рос человек, который превратил подготовку к шахматам в религию — Александр Алехин. Тот, как маньяк-следопыт с дотошностью офицера комитета госбезопасности, собирал в досье партии Капабланки, анализировал его стиль, по крупицам искал слабые места и методично готовился к их встрече, о которой Капабланка даже не подозревал. Он думал, что его главный враг — это Ласкер, и что после победы над ним его царствие будет бесконечным. Но 1921 год принёс ему корону, а 1927-й — встречу с Алехиным, после которой его жизнь разделилась на «до» и «после». Но об этом — в следующей части.

Часть 2: Корона, за которую не надо платить

Итак, 1921 год. Гавана. Жара, пальмы, влажность, превращающая воздух в мокрое одеяло, и Эмануил Ласкер, который в свои пятьдесят два выглядит так, будто его уже дважды хоронили, но он оба раза не явился на церемонию, потому что у него была подписана книга или просто не было настроения умирать. Чемпион мира, философ, математик, еврей из Берлина, удерживавший шахматный трон двадцать семь лет — дольше, чем кто-либо до и после, — приехал на Кубу добровольно, и в этом не было ни капли героизма, а только холодный расчёт, потому что двадцать тысяч долларов призового фонда — это аргумент, который перевешивает любые принципы, даже философские. Ласкер потерял сбережения в Первой мировой, и шахматы для него в тот момент были не столько спортом, сколько способом конвертировать интеллект в валюту, а Гавана предложила столько, что отказываться было бы глупо даже для человека с докторской степенью по математике. Он подписал контракт, и почти сразу понял, что подписал себе билет в ад, где вместо серы и огня — кубинская влажность девяносто процентов и температура, при которой даже мысли начинают плавиться, не говоря уже о шахматных комбинациях.

Справедливости ради, Ласкер не хотел играть этот матч с самого начала. Годом ранее он публично отрёкся от короны, заявив, что передаёт титул Капабланке не за формальный вызов, а за выдающееся мастерство, и эта красивая формулировка должна была выглядеть как жест великодушия, но любой, кто хоть немного знал Ласкера, понимал, что старый чемпион просто не хотел тащиться через океан ради того, чтобы какой-то кубинец с идеальным пробором разобрал его на сувениры прилюдно. Это был бы не матч, а публичная порка, и Ласкер, при всём его философском спокойствии, не горел желанием становиться экспонатом в музее собственного падения, но когда Гавана насыпала столько долларов, что даже философы теряют принципы, он согласился, и через месяц уже сидел за доской в переполненном зале, обливался потом и пытался вспомнить, зачем он вообще это затеял, потому что ответа на этот вопрос у него, кажется, не было, кроме одного — деньги, деньги и ещё раз деньги.

Капабланка с Ласкером - матч в Гаване.

Матч игрался до четырёх побед, и ничьи не считались, что для Ласкера было дополнительным издевательством, потому что он всегда славился способностью выжимать ничьи из безнадёжных позиций, а тут его главная суперсила становилась бесполезной, как зонтик во время урагана. Первые четыре партии закончились вничью, и в зале повисла та самая вязкая тишина, когда никто не хочет рисковать, и Ласкер, глядя на доску, начинал верить, что он ещё может удержаться, что его знаменитая интуиция не заржавела окончательно, что он ещё способен удивить этого самоуверенного кубинца. Но в пятой партии что-то сломалось, и дело было не в игре Ласкера — он играл так же, как всегда, — а в нём самом, потому что кубинский климат делал своё чёрное дело, высасывая силы быстрее, чем любой соперник, и превращая каждый ход в мучительное усилие. Капабланка, напротив, чувствовал себя как рыба в аквариуме, и он не делал вообще ничего героического — просто ждал, как удав, который смотрит на кролика и знает, что время работает на него, играл в защите, не лез в атаку, не рисковал и не делал ничего такого, что могло бы войти в учебники по шахматной эстетике, но при этом каждый его ход был правильным, и это было страшнее любых эффектных жертв.

Десятая партия, одиннадцатая, четырнадцатая — Капабланка выигрывал без блеска, без театральности, просто делал правильные ходы один за другим, как машина, которая знает, что соперник рано или поздно ошибётся, потому что у машины бесконечное терпение, а у соперника — конечный запас нервных клеток, и Ласкер ошибался, и в четырнадцатой партии он совершил нечто настолько глупое, что даже его самые ярые поклонники не могли найти оправдания, потому что это была одноходовая ошибка, которую студенты-первокурсники разбирали бы на семинарах с чувством неловкости. Ласкер сдал матч при счёте четыре победы, десять ничьих и ноль поражений, и Капабланка стал третьим чемпионом мира, а публика рукоплескала, хотя многие чувствовали осадок, потому что слишком легко, слишком буднично, будто корону не выиграли в бою, а просто взяли с вешалки по дороге домой, будто это была не битва титанов, а перекладывание бумаг в кабинете чиновника. Ласкер уехал из Гаваны похудевший, бледный и, кажется, впервые за двадцать семь лет по-настоящему свободный, а Капабланка остался и начал наслаждаться жизнью, что в его случае означало почти ничего не делать.

Он женился на Глории Симони Бетанкур, красивой кубинке из Камагуэя, которая была на пять лет моложе и, вероятно, представляла, что выходит замуж за чемпиона мира, а не за человека, который будет пропадать на турнирах по полгода, и у них родились дети — сын Хосе Рауль и дочь Глория, которых он назвал в свою честь и в честь жены, проявив чудеса креативности в нейминге, будто других имён в мире не существовало. Шахматы для Капабланки оставались не работой, а врождённым талантом, как у человека, который умеет дышать под водой и искренне не понимает, почему другие тонут, и он не готовился к соревнованиям, не открывал дебютные справочники и не анализировал стиль соперников, потому что считал это пустой тратой времени, и это звучало как бравада, как насмешка над всеми, кто проводит часы за доской, пытаясь понять ферзевый гамбит, но на самом деле это был приговор, который Капабланка подписывал себе собственным пером, просто не зная об этом, потому что думал, что талант — это навсегда, и какое-то время он был прав, но время оказалось не другом, а очень терпеливым врагом.

Символичный кадр эпохи. Действующий чемпион Ласкер и претендент Тарраш за партией, а Маршалл, Капабланка и Алехин внимательно следят за их игрой.

В 1922 году он поехал в Лондон и подтвердил свой статус на турнире, где участвовали все сильнейшие кроме Ласкера, который, вероятно, всё ещё приходил в себя после Гаваны, и Капабланка выиграл с отрывом в полтора очка от Алехина, не проиграв ни одной партии, и выглядел при этом так, будто ему всё это не стоит никаких усилий, потому что он приходил на партии за минуту до начала, иногда опаздывал, иногда курил за доской, вызывая раздражение пуристов, но никогда не терял концентрации, потому что его талант был настолько огромен, что ошибки соперников он использовал даже во сне. После Лондона он внедрил так называемый Лондонский протокол — набор правил, согласно которым претендент на матч за звание чемпиона мира должен был обеспечить призовой фонд в десять тысяч долларов, и Капабланка объяснял это заботой о чистоте спорта, но скептики, которых было много, шептались, что это просто золотой забор, за которым он прячется от всех, кто не может позволить себе такую роскошь. Акиба Рубинштейн, гениальный и бедный, хотел вызвать Капабланку на матч, но не смог собрать деньги, и в шахматах это часто ходит рядом — гениальность и нищета, как два сапога пара, и пока один шахматист строит из себя неприступную крепость, другой ломает зубы о финансовые барьеры, которые не имеют никакого отношения к шахматной доске.

В 1924 году на турнире в Нью-Йорке Капабланка впервые за восемь лет проиграл партию, и это было событие, которое обсуждалось с таким же ажиотажем, как если бы упала статуя Свободы или перестал работать метрополитен, потому что люди не могли поверить, что тот, кого называли шахматным автоматом, ошибся, что у него тоже бывают слабости, что он не бог, а просто человек, который иногда зевает, как все. Он отнёсся к этому поражению с философским спокойствием, которое могло быть напускным, а могло и не быть, потому что он проиграл турнир Ласкеру, но в личной встрече обыграл старого чемпиона, и этот факт был важнее общего результата, по крайней мере для него самого, потому что он продолжал верить, что Ласкер — его главный соперник, и что Алехин — это просто второй номер, вечно догоняющий, но никогда не догоняющий, и в этой уверенности была его главная ошибка.

В 1925 году Капабланка приехал в Москву на свой первый турнир в стране, где шахматы уже начали превращаться в идеологию, где каждый ход рассматривался сквозь призму классовой борьбы, а за доской сидели не просто игроки, а бойцы идеологического фронта, и он играл плохо по своим меркам, заняв третье место и проиграв две партии, одну из которых — Верлинскому, молодому советскому мастеру, а накануне он ездил в Ленинград, где дал сеанс одновременной игры и уступил одну партию четырнадцатилетнему мальчику по фамилии Ботвинник, не придав этому никакого значения, потому что в его голове это был просто эпизод, случайность, ничего не значащая мелочь, но Ботвинник запомнил эту встречу на всю жизнь и через одиннадцать лет встретится с Капабланкой снова, и будет его мучить, иметь выигрышную позицию, потом упускать, потом снова давить, но это уже совсем другая история, которая случится, когда Капабланка перестанет быть чемпионом.

Завязка великого противостояния. Капабланка и Алехин за шахматной доской на турнире в Петербурге в 1914 году.

В Москве он также снимался в кино у Всеволода Пудовкина, в фильме "Шахматная горячка", где играл самого себя, и это была его лучшая партия в том году, потому что ничего не надо было делать, просто сидеть за доской и быть Капабланкой, с чем он справился блестяще. Но в реальной жизни его главная роль начинала давать трещины, потому что в 1927 году он выиграл турнир в Нью-Йорке с оглушительным отрывом от Алехина в два с половиной очка и чувствовал себя непобедимым, глядя на таблицу и думая, что никто не может с ним справиться, особенно этот вечный второй, этот неутомимый догоняющий, который всегда где-то рядом, но никогда на его уровне. И именно в этот момент Александр Алехин заявил, что готов играть матч, и, что самое удивительное, он нашёл деньги — десять тысяч долларов, и история умалчивает, как именно, но говорят, что ему помогли аргентинские бизнесмены, мечтавшие провести матч в Буэнос-Айресе, и что он заложил всё, что мог, и даже больше, потому что для него это был вопрос не просто спорта, а жизни.

Капабланка согласился, не сомневаясь в победе, потому что никогда не проигрывал Алехину в турнирных партиях и считал его сильным, но предсказуемым соперником, которому не хватает класса, характера, дара, и отправился в Аргентину, где его ждал матч, который изменит всё, потому что Алехин, в отличие от него, готовился как одержимый, изучал его как часовщик изучает механизм, чтобы найти самую слабую шестерёнку, знал все его привычки, знал, как он дышит, когда нервничает, знал, что Капабланка не готовится к дебютам и полагается на интуицию, и использовал это против него с холодной методичностью и расчётом. Но не будем забегать вперёд.

Часть 3: Буэнос-Айрес

Сентябрь 1927 года. Буэнос-Айрес. Жара, пальмы и Капабланка, который приехал защищать титул, в матче до шести побед, но по дороге, видимо, решил, что защита — это просто формальность. Он не готовился. Вообще. Ни одной партии Алехина не посмотрел перед матчем. Ну, может, одну, но так, по диагонали, потому что зачем, он и так знает, как играть, он же Капабланка, он гений, он выигрывает даже с закрытыми глазами и с бокалом рома в одной руке. Алехин, напротив, приехал за месяц до начала, снял номер в отеле, разложил на столе свои записи и устроил себе личный шахматный лагерь, где не было места ни отдыху, ни развлечениям, ни даже нормальному обеду, потому что он жевал сэндвичи и смотрел на доску, как сумасшедший профессор, который вот-вот откроет формулу квантовой запутанности носков в стиральной машине. Он не давал интервью, не ходил по ресторанам, не флиртовал с журналистками, которые, кстати, были от него без ума, потому что он был красив, молод и загадочен. Он просто сидел и изучал Капабланку как учебник по анатомии, только вместо костей и мышц были дебютные схемы и любимые манёвры. Он знал о Капабланке всё — в каких эндшпилях у него больше пробелов, в каких миттельшпильных позициях он плывёт, да и в конце концов, как тот дышит в цейтноте и какой рукой поправляет галстук, когда блефует.

Во вступительной статье к книге о нью-йоркском турнире, вышедшей в 1928 году, Алехин суммировал слабые места, которые, с его точки зрения, были у Капабланки: излишняя осторожность в дебютах и слабая для игрока его уровня эндшпильная техника; в миттельшпиле, считал Алехин, Капабланка играет сильнее всего, но он слишком часто склонен полагаться на интуицию и из-за этого изучает позицию поверхностно и часто выбирает не лучшие продолжения. Перед матчем 34-летний Алехин говорил, что не представляет себе, как сможет выиграть шесть партий у Капабланки, но ещё меньше представляет, как Капабланка сумеет выиграть шесть партий у него

Открытие матча было торжественным, пришёл даже президент Аргентины Марсело Торкуато де Альвеар. Он сидел в первом ряду, улыбался, раскланивался, пожимал руки и, наверное, думал о том, как быстро он разделается с этим русским — ну, может, за две недели, от силы за три, — и поедет обратно в Гавану, где его ждут пальмы, ром и сигары. Алехин же в основном молчал на публике, как будто экономил слова для партий, как скупердяй экономит копейки на чёрный день, и эта экономия окупилась с лихвой уже в первой партии.

Алехин выиграл первую партию чёрными сотворив сенсацию. Капабланка впервые в жизни проиграл Алехину в официальной партии. До этого счёт был пять побед у Капабланки, ноль у Алехина и семь ничьих. Пять — ноль. К тому же во всех предшествующих турнирах, Алехин всегда оказывался позади кубинца. И вдруг бац — проигрыш в первой же партии матча за звание чемпиона мира. Но потом он отыгрался в третьей партии, потом выиграл седьмую, и счёт стал 2:1 в его пользу. Все выдохнули. Ну вот, всё по плану, чемпион вернулся, порядок восстановлен, русский просто случайно выиграл первую партию, но теперь всё встало на свои места. Капабланка тоже выдохнул, дескать, пускай это была лишь игра на публику для поддержания интриги, чтобы потом спонсоры турнира не потребовали возврат денежных средств. Он снова начал улыбаться, снова начал давать интервью, снова начал ходить в рестораны и наслаждаться аргентинскими стейками. Он думал, что самое страшное позади.

21-я партия: Капабланка сдался после Nxe3, Алехин увеличил отрыв в матче 4:2

В одиннадцатой партии - выигрывает Алехин и сравнивает счёт в матче. Двенадцатая партия — снова Алехин. Счёт стал 3:2 в пользу претендента. Капабланка больше не улыбался.

Дальше началась затяжная серия ничьих. Восемь раз они садились за доску, проверяли друг друга на знание дебютной табии, получали сухой эндшпиль, пожимали руки и расходились по номерам. Двадцать пять раз зрители в зале начинали клевать носом, комментаторы исчерпывали запас синонимов к слову "ничья", а организаторы, вероятно, задумывались, не переплатили ли они за аренду зала. Матч, после огненного начала, постепенно переходил в режим окопной позиционной войны на выносливость.

В 21-й партии Алехин наконец прервал затяжную серию ничьих — провёл комбинацию, которая вошла в учебники, и увеличил счёт. Четыре победы против двух. В 22-й партии он пожертвовал фигуру — зрители ахнули, потому что жертва выглядела рискованной — энергично атаковал, добился большого преимущества, но в эндшпиле упустил выигрыш.

В этой позиции Алехин сыграл Ra7 и упустил преимущество после ответного Nc7. Сможете найти единственный верный ход ведущий к победе белых?

В 27-й партии Капабланка получил позицию с колоссальным преимуществом. Лишняя пешка, хорошая структура, сумасшедшая активность фигур и всё шло к тому, что счёт станет 4:3. Он играл правильно почти до самого конца. А потом позволил Алехину организовать вечный шах — защитный механизм, при котором проигрывающий может бесконечно атаковать короля соперника, пока тот не согласится на ничью или не случится троекратного повторения позиции. После, Капабланка сидел и смотрел на доску, и, вероятно, думал о том, как легко он отнёсся к подготовке. Он не заметил выигрывающего продолжения. Не увидел того, что увидел бы любой гроссмейстер. Усталость? Давление? Два месяца игры? Возможно, всё вместе. Счёт остался прежним 4:2 в пользу претендента.

Правильный план бегства короля из под шахов. Капабланка сыграл Kf2 и после Qd2+ соперники согласились на ничью.

В 29-й партии Капабланка наконец выиграл. Алехин потерял пешку, потом ошибся на 55-м ходу, и чемпион воспользовался этим — сократил отставание до 4:3. Зал ожил. Может быть, Капабланка всё-таки вернётся? Может быть, он просто медленно раскачивался? Но в 31-й партии история с 27-й повторилась — снова лишняя пешка в эндшпиле, снова позиция, которая должна была принести победу, снова не замеченный выигрыш. Дважды упустить победу в матче такого уровня — это уже не случайность, а скорее всего накопленная усталость.

32-я партия стала решающей. Алехин выиграл. Счёт стал 5:3. Теперь Капабланке нужно было выигрывать три партии подряд — архисложная задача для измученного кубинца, который изначально вообще-то приехал нокаутировать оппонента в кратчайшие сроки, желательно в шести партиях. Но судя по тому, что в 33-й партии он белыми скатал с соперником ничью в 18 ходов, больше верится в то, что он забил на шахматы и уже искал обратный билет на пароход. 34-я партия стала финальной. Алехин легко выиграл пешку, перевёл игру в эндшпиль и реализовал преимущество. Капабланка сдался после второго откладывания, не дожидаясь мата. Шесть побед Алехина, три победы Капабланки, двадцать пять ничьих. Алехин стал четвёртым чемпионом мира. Капабланка наконец-таки уехал из Аргентины, после которой он уже не был прежним.

После матча он требовал реванша с настойчивостью, граничащей с одержимостью. Он писал письма, ездил на встречи, уговаривал организаторов, предлагал изменить правила — сократить матч до шестнадцати партий. Он утверждал, что без ограничения числа партий игра превращается в соревнование на выносливость, а не на мастерство, и в этом была логика — два с половиной месяца шахмат могут сломать любого. Но для Алехина это звучало как оскорбление. Он победил в этом марафоне, и если Капабланка говорил, что победа была нечестной, он оскорблял его титул. Алехин отказался играть по новым правилам. Он справедливо заявил, что реванш возможен только на тех же условиях, соблюдение которых так чопорно требовал Капа - матч до шести побед, без ограничения числа партий.

Вырезка из газеты о матче в Буэнос-Айресе, где Алехин совершил одно из величайших потрясений в истории шахмат, победив Капабланку.

Капабланка прислал вызов по Лондонскому протоколу в 1928 году, но лишь спустя несколько месяцев после того, как Алехин уже договорился о матче с Боголюбовым. В 1929 году Алехин защитил титул против Боголюбова. Потом были другие претенденты. В 1934 году Капабланка снова попытался организовать матч — безрезультатно. В 1935 году Алехин проиграл корону Эйве, потом вернул её в 1937-м. И каждый раз, когда Капабланка предлагал сыграть, Алехин находил причину отказаться — война, деньги, здоровье, плохое настроение. Капабланка так и не получил второго шанса. Он остался с этим чувством — чувством недоигранной партии, которая была важнее всех остальных.

Часть 4: Годы скитаний

Капабланка вернулся в Нью-Йорк и сделал вид, что ничего не случилось. Он ходил в Манхэттенский клуб, играл лёгкие партии, улыбался знакомым и делал вид, что его только что не разобрали на запчасти в Буэнос-Айресе. Но внутри него, где-то глубоко, в той части сознания, которая отвечает за самолюбие, тлела обида. Он был уверен, что проиграл не потому, что Алехин сильнее, а потому, что матч был слишком длинным, условия — несправедливыми, а климат Буэнос-Айреса — просто отвратительным. Ему нужен был реванш. Не потому что он хотел вернуть корону — нет, корона была важна, но важнее было доказать, что поражение от Алехина было случайностью, ошибкой системы, сбоем в матрице, который нужно исправить. Он не мог жить с мыслью, что кто-то его переиграл, потому что вся его жизнь была построена на вере в собственную непогрешимость, и если эта вера рухнула, то рухнуло и всё остальное.

Первым делом Капабланка решил изменить правила игры. Он предложил Алехину матч-реванш на новых условиях — не до шести побед, а всего шестнадцать партий, и если никто не выигрывает шесть, то побеждает тот, кто набрал больше очков. Казалось бы, разумное предложение — сократить марафон, чтобы не проверять, у кого крепче нервы и выносливее организм. Но проблема была в том, что Капабланка предлагал эти правила только после того, как сам проиграл по старым. Получив отказ Капабланка обиделся, назвал Алехина неспортивным, а в сердцах даже написал письмо в ФИДЕ — организацию, которая в те годы была настолько слабой и беспомощной, что её президент, вероятно, не знал, как правильно передвигать фигуры. ФИДЕ письмо прочитала, поцокала и отправила его в архив, откуда оно, вероятно, плавно перекочевало в уборную. Капабланка остался ни с чем, но с чувством глубокой моральной правоты.

Письмо Капабланки направленное Алехину с предложением матча-реванша.

Тем временем Алехин, чтобы окончательно добить экс-чемпиона, пошёл самым простым путём — он просто перестал обращать на него внимание. Он играл матчи с другими претендентами, защищал титул, путешествовал, давал интервью и делал вид, что Капабланки вообще не существует. Это было больнее, чем любое поражение. Потому что Капабланка привык быть в центре внимания, привык, что его имя произносят с трепетом, а тут его просто игнорировали, как надоевшую родственницу на семейном обеде. Он продолжал вызывать Алехина на матч — раз за разом, как неисправимый романтик, который всё ещё надеется, что его бывшая вернётся. Алехин каждый раз находил отговорку: то война началась, то денег нет, то здоровье плохое, то звезды не так встали. Но жизнь на месте не стояла, и Капабланка, несмотря на все обиды, продолжал играть. Он ездил по турнирам, по-прежнему много выигрывал, но теперь, когда с него слетела аура непобедимости, его результаты стали более приземленными.

В семейной жизни тоже наступил кризис, вероятно, Глории стало известно о любовных похождениях супруга, и она не могла сдержать своего раздражения. Трещина в браке с каждым годом углублялась, а последней каплей, похоже, стал турнир в Карлсбаде в 1929 году. Во время очередного тура в зале неожиданно появилась Глория. Это сильно травмировало Капабланку - в этом же зале сидела одна из местных красавиц, которой увлекся шахматный король. В результате он уже на девятом ходу зевнул фигуру Земишу, который на том турнире занял почётное 16-е место из 22. После очередной гастрольной поездки, убедившись, что шестилетний Хосе, которого Капа очень любил, и совсем маленькая Глория полностью попали под влияние матери, он не вернулся в семью.

Кубинский гений отличался благородством манер, тактом и умением изящно излагать свои мысли. Примечательно, что из всех ушедших чемпионов только он оставил завещание своему наследнику, причем за много лет до своей смерти, в 1925 году. Вот сокращённый текст этого письма:

«Прежде всего, ты должен уважать и любить свою мать больше всего на свете. Независимо от наклонностей и профессии, ты должен стать адвокатом, чтобы суметь защитить интересы - свои и своей семьи. Ты должен также научиться хорошо плавать и быть хорошим боксером, чтобы уверенно чувствовать себя как на море, так и на суше. Постарайся быть человеком широкой эрудиции. Нет в мире ничего более занимательного, чем книги… Но всегда помни, что нужно быть полезным для людей. Будь прямым и честным человеком. Твой отец обнимает тебя со всей любовью. X. Р. Капабланка».

Когда Капа писал это завещание, его сын был еще крошкой, и поэтому чемпион мира на отдельном листке добавил: «Для моего сына Хосе Рауля, когда ему исполнится десять лет и потом на всю его жизнь». Судьба детей третьего чемпиона мира неизвестна, но вот один примечательный факт. В 1965 году Роберт Фишер согласился участвовать в Мемориале Капабланки, но Госдепартамент США отказал ему в поездке в Гавану. Тогда Фишер предложил играть свои партии по телефону, находясь в Нью-Йорке, и одним из организаторов этого необычного состязания был Хосе Рауль Капабланка-младший.

А потом наступил 1935 год, и Капабланка поехал в Москву. Снова. На этот раз турнир был ещё представительнее — Ботвинник, Флор, Ласкер, и наш герой, который уже начал сдавать позиции, умудрился занять четвёртое место, пропустив вперёд даже шестидесятисемилетнего старика Ласкера. Это было унизительно. Не потому что Ласкер был плох — нет, он был по-прежнему хорош, но ему было почти семьдесят, он играл с моноклем и выглядел так, будто собирался не на турнир, а на встречу выпускников гимназии 1880-го года. И этот человек обошел Капабланку, который когда-то разгромил его в Гаване.

Сеанс одновременной игры. Капабланка с легкостью ведет десятки партий одновременно, демонстрируя свою феноменальную технику.

Но Москва 1935 года принесла ему и неожиданный подарок — встречу с женщиной, которую звали Ольга Чагодаева. Она была русской эмигранткой, красивой, умной, с той самой аристократической статью, которая заставляет мужчин терять голову. Это была любовь, которая затмила все его шахматные обиды. Ольга стала его музой, его утешением, его тихой гаванью, в которой он прятался от несправедливого мира, который перестал считать его великим. Он развёлся, женился на Ольге, и они начали новую жизнь — правда, не такую роскошную, как раньше, потому что влиятельные родственники Глории добились понижения Капабланки на дипломатической службе, и он стал всего лишь атташе по коммерческим делам, что звучит примерно как старший помощник младшего ассистента по закупке канцелярии на втором этаже.

В 1936 году случился ренессанс — он выиграл московский турнир. Обошёл Ботвинника, Флора, всех, включая самого Ласкера. Он играл так, как в старые добрые времена, без ошибок, без провалов, и казалось, что старый Капабланка вернулся, что он снова тот самый автомат, который не проигрывает, который давит противников своим величием и заставляет их совершать глупости. Но это было лишь временное просветление, последняя вспышка умирающего вулкана, потому что уже через два года на АВРО-турнире он занял предпоследнее место и набрал меньше половины очков впервые в жизни. Капабланка оправдывался — здоровье, давление, климат, переезды, — но все понимали, что дело не в климате. Дело в возрасте. Дело в том, что молодость прошла, а с ней и та самая интуиция, которая была его главным оружием. Интуиция не стареет, говорили мудрецы. Капабланка знал, что это неправда. Она стареет. Или просто уходит, когда перестаёшь в неё верить.

В 1939 году он поехал на Олимпиаду в Буэнос-Айрес. Во время турнира между Алехином и Капабланкой было чрезвычайно острое соперничество за лучший индивидуальный результат. В день их очной встречи Алехин пришёл в турнирный зал за полчаса раньше и решительно прошёл по сцене, готовясь к игре с Капабланкой. Вместо этого кубинская команда назначила Лопеса Арсе играть с чемпионом, чтобы защитить индивидуальную статистику Капабланки. Алехин был крайне раздосадован и затем в испанской партии раздавил Лопеса Арсе за 25 ходов. Тем не менее по итогам турнира Капабланка выиграл в индивидуальном зачёте набрав 8,5 очков из 11, тогда как Алехин набрал 7.5 из 10. По рассказам очевидцев на церемонии награждения Капабланка получил бурные овации, а серебряный призёр Алехин, будучи не в восторге от своего результата, демонстративно покинул зал

Капабланка хотел вызвать его на матч в Аргентине, даже нашёл поддержку у местных чиновников, но Алехин отказался, сославшись на войну. Он был военнообязанным во французской армии. Начиналась Вторая мировая, и всем было не до шахматных разборок. Капабланка остался с тем же чувством недоигранности, которое мучило его двенадцать лет.

Часть 5: Тот, кто помнил

Был в Москве один мальчик. В 1925 году ему было четырнадцать, он играл в шахматы лучше всех своих сверстников и однажды, на сеансе одновременной игры, умудрился обыграть самого Капабланку. Чемпион мира тогда не придал этому значения, пожал плечами, улыбнулся и пошёл дальше, к следующей доске, потому что для него это была просто случайность, досадная мелочь, которая не стоила внимания, но мальчик запомнил всё. Он запомнил, как Капабланка смотрел на доску, как двигал фигуры, как легко и непринуждённо обыгрывал всех остальных, и как он, четырнадцатилетний Миша Ботвинник, сидел напротив и чувствовал, что только что коснулся чего-то великого, чего-то, что изменит его жизнь. Он не знал тогда, что через одиннадцать лет он встретится с Капабланкой снова, на турнире в Москве, и, пожертвовав две фигуры подряд, снова обыграет его в партии, которую позже назовут бессмертной.

Ирония судьбы в том, что Капабланка, который никогда не готовился к матчам, который полагался на интуицию и считал дебютные справочники пустой тратой времени, не дожил до момента, когда его главный ученик, пусть и неформальный, стал тем, кого он так и не смог победить по-настоящему. Ботвинник нёс в себе дух Капабланки, но он нёс его по-своему, превратив природный дар в систему, в методику, в идеологию, которая потом будет доминировать в шахматах десятилетиями. Если Капабланка был Моцартом, который сочинял музыку во сне, то Ботвинник был Бетховеном, который переписывал каждую ноту по двадцать раз, пока она не становилась идеальной. И этот контраст, эта вечная борьба между талантом и трудом, между вдохновением и расчётом, между шахматами как искусством и шахматами как военной стратегией, была главной драмой не только жизни Капабланки, но и всего двадцатого века.

Здоровье Капабланки неуклонно ухудшалось. 7 марта 1942 года, находясь в Манхэттенском шахматном клубе, он наблюдал за игрой, как делал это бесчисленное количество раз. Внезапно ему стало плохо, и он потерял сознание. Его доставили в госпиталь «Маунт Синай», где на следующий день, 8 марта, он скончался от кровоизлияния в мозг. В том же госпитале чуть более года назад умер его вечный соперник Эмануил Ласкер.

С ним ушла целая эпоха — эпоха шахматного романтизма, когда гении рождались, а не создавались, когда можно было выиграть турнир, не открывая ни одной книги, когда интуиция была сильнее дебютной теории, а личность игрока значила больше, чем его подготовка. Он был последним из этой породы, последним чемпионом, который не нуждался в учебниках, и его смерть стала символическим концом старого мира, где талант был главной валютой. Шахматы становились всё более научными, всё более методичными, всё менее похожими на ту игру, в которую играл Капабланка, и, возможно, если бы он дожил до пятидесятых, он бы смотрел на молодых гроссмейстеров с тем же недоумением, с каким старый пират смотрит на современный флот — где паруса, где абордаж, где ром? Всё не то, всё не так.

Книги, которые он написал — "Основы шахматной игры", "Моя шахматная карьера", — стали учебниками для миллионов новичков, и Ботвинник, между прочим, считал "Основы" лучшей книгой о шахматах из всех, что были написаны. Остались его партии, которые до сих пор разбирают на семинарах, его победы, его поражения, его самоуверенность, которая стоила ему короны, и его гениальность, которая сделала его легендой. Остался мемориал его имени на Кубе, который собирает сильнейших шахматистов мира, и почтовые марки с его портретом, и, как вишенка на торте - немая комедия Всеволода Пудовкина, в котором он играет самого себя.

Его тело отправили на Кубу, где его хоронили с почестями, достойными президента. Тысячи людей шли за гробом. Они не знали тогда, что их хоронят не просто чемпиона, а целую эпоху, которая уходит вместе с ним, оставляя после себя только 64 клетки и вопрос, который до сих пор не даёт покоя шахматному миру: что было бы, если бы Капабланка всё-таки подготовился к матчу с Алехиным? Сыграл бы он лучше? Выиграл бы? Или перегорел бы и проиграл ещё быстрее?

Но история шахмат продолжается. Потому что доска всегда будет ждать нового игрока. Нового мальчика, который сядет за неё и обыграет отца. Нового гения, который не будет готовиться, потому что ему это не нужно. Нового Капабланку. И, возможно, он появится. Или уже появился. Или появится завтра. И он снова докажет, что талант всё-таки побеждает. Иногда.

Последнее пристанище шахматного короля. Могила Капабланки на знаменитом кладбище Колон в Гаване остается местом паломничества для шахматистов со всего мира.

Хосе Рауль Капабланка ушел из жизни, но его легенда жива. С 1962 года на Кубе ежегодно проходит Мемориал Капабланки — турнир, собирающий сильнейших гроссмейстеров мира. Его партии изучают в шахматных школах как эталон позиционной игры, чистоты стратегии и эндшпильного мастерства. Освоить его гармоничный подход к игре, научиться видеть ее внутреннюю логику, но при этом не повторять его ошибок, оставаясь открытым к постоянному развитию и росту — вот путь к тому, чтобы ваше мастерство оставалось актуальным в любую, даже самую требовательную эпоху. Готовы ли вы, как когда-то Капабланка, увидеть красоту шахматной логики? Тогда приглашаем вас на бесплатное занятие с тренером!

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»

Эмануил Ласкер: Больше четверти века на шахматном троне

Часть 1: Еврей из Берлина

Эмануил Ласкер родился 24 декабря 1868 года в городе Берлинхен, который сейчас называется Барлинек и находится на территории Польши, но тогда это была глухая прусская провинция, где единственным культурным событием считался приезд торговца скотом, а главным развлечением — наблюдение за тем, как соседская собака гавкает на луну. Отец его служил кантором в местной синагоге, дед был раввином, и если бы кто-то из прихожан рискнул предположить, что мальчик из этой семьи станет не религиозным деятелем, а человеком, который напишет свою алгебраическую теорему и будет двадцать семь лет править шахматным миром, его бы подняли на смех и посоветовали меньше пить. Но жизнь, как известно, не спрашивает разрешения у прихожан, и маленький Эмануил с детства проявлял характер, который к религии имел отношение только в одном аспекте — он спорил с той же страстью, с какой его дед спорил с раввинами соседней общины, но предметом его споров были не тонкости иудейского закона, а то, почему взрослые мужики не могут правильно оценить позицию в середине игры.

В одиннадцать лет его отправили в Берлин к старшему брату Бертольду, который должен был обеспечить ему образование, и Бертольд, будучи добропорядочным членом Берлинского шахматного общества, решил, что лучший способ наставить младшего на путь истинный — это показать ему, кто в семье главный в шахматы. Бертольд играл неплохо, но Эмануил, как выяснилось очень скоро, обладал способностью, которая превращает жизнь старших братьев в ад — он учился быстро, запоминал всё с первого раза и, главное, анализировал свои ошибки с такой дотошностью, что через пару недель Бертольд перестал выигрывать даже с форой. Эта история повторяется в шахматных биографиях с завидной регулярностью: старший брат показывает игру младшему, а потом внезапно обнаруживает, что создал монстра, который теперь будет портить ему настроение на всю оставшуюся жизнь.

Настоящая школа для Ласкера началась не в уютных клубных помещениях с их чопорными правилами и строгими дресс-кодами, а в берлинских кафе, где шахматы были не интеллектуальным досугом, а способом добыть деньги на обед, где играли люди, для которых проигрыш означал не уязвленное самолюбие, а пустой карман и холодный вечер, и где атмосфера была настолько далека от академической, что любой профессор из университета, зайди он туда, немедленно схватился бы за сердце. Ласкер окунулся в эту среду с головой, он играл в заведениях, где дым стоял стеной, где соперники не стеснялись в выражениях и где любой неверный ход мог стоить не только денег, но и, при определенных обстоятельствах, целости зубов. Эта школа, грубая и жесткая, воспитала в нем то, что потом назовут ласкеровским прагматизмом — он научился побеждать любыми способами, не гнушаясь позиционной возни, не стремясь к красивым жертвам и не обращая внимания на возмущенные взгляды любителей эффектных комбинаций, потому что красивая комбинация, как он скоро понял, не всегда кормит, а позиционное давление, скучное и методичное, приносит стабильный доход.

При всей своей погруженности в этот кафешный образ жизни Ласкер не забросил образование, он поступил на математический факультет Берлинского университета, и именно это сочетание — систематическое академическое мышление и жесткий практицизм уличного игрока — сформировало ту уникальную личность, которая через несколько лет заставит шахматный мир смотреть на него с уважением, смешанным с откровенной ненавистью. Математика дала ему структуру, понимание закономерностей и способность абстрагироваться от сиюминутных эмоций, а кафе — умение чувствовать противника, видеть его страхи и слабости и бить именно туда, где у него болит, даже если этот удар выглядит неэстетично с точки зрения чистых принципов. Ласкер стал первым, кто понял очевидную, но почему-то ускользавшую от остальных вещь: шахматы — это не наука и не искусство, это война, а на войне побеждает не тот, кто лучше знает теорию, а тот, кто лучше понимает человека напротив и готов использовать это знание без малейших колебаний.

Молодой Эмануил Ласкер. Еще не король, но уже будущий гений, в чьем взгляде сквозит острый ум и несокрушимая уверенность.

Его появление на серьезной шахматной арене в 1889 году было подобно взрыву, который никто не ждал — он выиграл берлинский турнир, затем победил в Бреслау, а потом отправился в Амстердам, где занял второе место, уступив только Берну, но опередив таких признанных мастеров, как Гунсберг и Мэзон, которые, вероятно, долго не могли понять, как какой-то студент без имени обошел их в турнирной таблице. Именно в Амстердаме Ласкер сыграл партию, которая навсегда вписала его имя в историю — против Иоганна Бауэра он пожертвовал двух слонов подряд, вскрыл позицию черного короля и заматовал соперника с такой каскадной атакой, что публика сначала онемела, а потом разразилась аплодисментами, хотя многие из этих зрителей до конца не поняли, что именно произошло. Эта комбинация, известная сегодня как «комбинация Ласкера» стала его визитной карточкой на раннем этапе карьеры и показала, что он способен не только на методичное давление, но и на тактический удар, когда ситуация требует от него риска.

После амстердамского успеха Ласкер вернулся в Берлин и устроил настоящий разгром местным корифеям — он вызвал на матчи фон Барделебена и Мизеса и разобрал их так уверенно, что ни у кого не осталось сомнений в его классе. Затем он отправился в Лондон, который в те годы был мировым шахматным центром, и там его звезда взошла окончательно — он выиграл два престижных турнира, а затем сыграл матчи против Джозефа Блэкберна, завершив их с результатом 6:0 при четырех ничьих, а потом и вовсе разгромил Генри Бёрда 5:0 без единой ничьей. Эти результаты говорили сами за себя: Ласкер был силой, с которой придется считаться всем без исключения, включая действующего чемпиона мира, который уже начинал коситься в его сторону с нехорошим предчувствием.

Именно тогда произошел эпизод, который много лет спустя будут вспоминать как классический пример шахматной спеси и ее закономерного наказания — Ласкер написал письмо Зигберту Таррашу, одному из сильнейших гроссмейстеров того времени, и предложил сыграть матч. Тарраш, человек с таким раздутым самомнением, что его хватило бы на нескольких европейских монархов, только что победил в Дрездене и пребывал в уверенности, что он является главным авторитетом в позиционной игре. Он ответил Ласкеру с холодным презрением: я готов играть с тобой не раньше, чем ты выиграешь крупный международный турнир, потому что я, видите ли, не размениваюсь на первых встречных выскочек.

Не получив матча с Таррашем, Ласкер в конце 1892 года принял решение, которое казалось многим авантюрой — он отправился в Соединенные Штаты, где шахматная жизнь била ключом и где европейские мастера пользовались таким уважением, что им готовы были платить за сеансы баснословные по тем временам деньги. Американские гастроли Ласкера превратились в триумф — в 1893 году он выиграл турнир мастеров в Нью-Йорке с результатом 13 побед из 13 возможных, без единой ничьей и без единого поражения, опередив ближайшего преследователя на четыре с половиной очка. После этого он сыграл матч с действующим чемпионом США Джексоном Шовальтером и выиграл его 7:3, и именно в Америке, доказав свой высочайший класс, Ласкер бросил вызов Вильгельму Стейницу, первому официальному чемпиону мира, создателю позиционной школы, человеку, который в свои пятьдесят восемь лет все еще был опасен.

Вырезка из немецкой газеты о матче Стейниц - Ласкер.

Стейниц, привыкший к тому, что молодые выскочки регулярно пытаются его свергнуть и всегда терпят неудачу, принял вызов, вероятно, полагая, что очередной математик из Германии не доставит ему особых хлопот и станет просто еще одной галочкой в его послужном списке. Матч за звание чемпиона мира проходил с 15 марта по 26 мая 1894 года в трех городах — Нью-Йорке, Филадельфии и Монреале, и регламент был классическим: играли до десяти побед, без ограничения количества партий. После шести партий счет был равным 2:2, и казалось, что Стейниц, несмотря на возраст и бессонницу, все еще способен дать бой, но седьмая партия стала переломным моментом — Ласкер переиграл старого чемпиона в его собственном позиционном стиле, и эта победа психологически сломала патриарха, который после этого начал играть как перворазрядники. Ласкер выиграл четыре партии подряд, решающее десятое очко добыл в девятнадцатой партии и завершил матч с общим счетом 10:5 при 4 ничьих.

Так двадцатипятилетний математик из Германии, выросший в дымных берлинских кафе и совмещавший академический ум с уличной жесткостью, стал вторым чемпионом мира по шахматам. Он уничтожил легенду, и теперь ему предстояло двадцать семь лет удерживать этот трон, сражаясь с новыми поколениями претендентов, которые будут считать, что старый король уже не способен защитить свою корону. Но они ошибались.

Часть 2: Монополия на трон

В 1894 году Эмануил Ласкер стал чемпионом мира, и реакция шахматной общественности была примерно такой же, как если бы на корпоративе внезапно объявили нового директора, которого никто не выбирал, но все делают вид, что так и было задумано. Стейниц, проигравший матч, естественно, списал всё на бессонницу, возраст и недомогание, и в этом не было ничего необычного, потому что проигравшие всегда списывают поражения на внешние факторы, будь то погода, неправильно выбранный отель или фаза луны, которая, по их мнению, не способствовала их концентрации. Тарраш, который еще в 1892 году с высокомерной улыбкой отказал Ласкеру в матче, заявив, что будет играть с ним только после того, как тот докажет свое право на матч победами в крупных турнирах, теперь просто делал вид, что никакого Ласкера не существует, и продолжал писать свои статьи про то, что настоящая сила — это теория, а не практика, и что его позиционная школа единственно верна, а всё остальное — это от лукавого. Пильсбери, молодой американец, который уже начал ходить в роли будущего чемпиона, смотрел на Ласкера с выражением, которое трудно описать иначе как смесь любопытства и легкого высокомерия, потому что он был уверен, что время работает на него, и что старый математик рано или поздно уступит дорогу молодым и амбициозным.

И вот, в 1895 году, подвернулся удобный случай проверить, насколько Ласкер действительно является чемпионом, а не просто везучим выскочкой, который воспользовался старческим маразмом Стейница. Турнир в Гастингсе собрал весь цвет мировых шахмат, и Ласкер приехал туда с температурой и остатками брюшного тифа, который подкосил его за несколько месяцев до этого, и его игра, мягко говоря, оставляла желать лучшего, потому что пытаться удерживать позиционное давление, когда у тебя внутри всё горит, а голова раскалывается на части, — это задача не для слабонервных. Тем не менее, он лидировал до последнего тура, и многие уже начали сомневаться в том, что болезнь может остановить этого человека, но в решающий момент его организм наконец решил, что хватит терпеть, и Ласкер проиграл Таррашу, скатившись на третье место, пропустив вперед Пильсбери и Чигорина.

Ласкер, справедливости ради, не стал жаловаться на здоровье и не стал требовать переигровки, он просто дождался конца 1895 года, приехал в Петербург на четверной турнир с участием Стейница, Пильсбери и Чигорина, и разобрал всех по косточкам с такой методичностью, что его соперники, вероятно, начали сомневаться, а стоило ли вообще приезжать. Пильсбери, юное дарование, который в Гастингсе был на коне, в Петербурге оказался на земле, и земля эта была жесткой и холодной, как петербургская погода в декабре, и он понял, что время работает не на него, а на Ласкера, и если тот не умрет от старости в ближайшие лет двадцать, то у него, Пильсбери, шансов стать чемпионом мира столько же, сколько у снеговика выжить в парной. Затем последовал матч-реванш со Стейницем в Москве, и это было уже не спортивное событие, а ритуальное убийство, потому что Ласкер выиграл 10:2, и Стейниц после этого поражения уже не оправился, он переключился на более привычные для себя занятия, начав бредить телепатическими проводами и невидимыми врагами, оставив шахматный мир в покое и сосредоточившись на том, что у него получалось лучше всего — на общении с психиатрами, которые, надо сказать, были в полном восторге от такого пациента, потому что он рассказывал им про ангелов, которые неправильно разыгрывают ладейный эндшпиль, и про Господа Бога, который, по его мнению, слишком рано выводит ферзя.

Ласкер же, окончательно расправившись со старым чемпионом в 1900 году отправился в Париж на международный турнир по круговой системе, где, среди прочих, приняли участие такие мастодонты, как Пильсбери, Мароци, Маршалл, Берн, Чигорин, Шлехтер, Яновский и показал там результат, который до сих пор выглядит как ошибка в протоколе: 14,5 очков из 16, опередив второго призера на два очка. Разница между ним и остальными была настолько велика, что даже самые ярые критики вынуждены были признать, что они имеют дело с явлением, выходящим за рамки обычного понимания шахмат.

И тут, когда шахматный мир уже приготовился к тридцатилетнему правлению этого монстра, Ласкер взял и ушел, потому что ему, видите ли, надо было защитить докторскую диссертацию по математике. Шахматный мир, привыкший к тому, что чемпион цепляется за свой трон зубами и ногтями, был шокирован таким заявлением, но Ласкер просто пожал плечами и отправился в Эрлангенский университет, оставив всех в недоумении, потому что для него шахматы были важны ровно до тех пор, пока они не начинали мешать его настоящим интеллектуальным интересам, а диссертация, как он считал, была важнее очередной победы над очередным претендентом, которых, судя по всему, должно было появиться еще немало.

Ласкер за партией с чемпионом США Фрэнком Маршаллом.

В 1904 году Ласкер вернулся в шахматы и сразу же проиграл турнир в Кембридж-Спрингсе американцу Фрэнку Маршаллу, который, естественно, воспринял это как знак свыше и начал громко заявлять о своих амбициях, публично обещая сбросить Ласкера с трона и самому стать чемпионом мира. «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе» - эта мысль вероятно прозрела в нём, когда в 1907 году он так и дождался матча и Фрэнк попал под поезд — Эмануил выиграл матч 8:0 при семи ничьих, не дав сопернику ни одной победы, и Маршалл, который до этого считал себя будущим чемпионом, вдруг осознал, что он разобран на запчасти, как старая дряхлая гужевая повозка, и что его амбиции были основаны на фундаменте, строители которого экономили на цементе.

Затем наступила очередь Тарраша — того самого, который в 1892 году с презрением отказал Ласкеру в матче, заявив, что тот должен сначала доказать свое право на матч победами в турнирах, а теперь Тарраш понял, что ему придется встретиться с человеком, которого он когда-то обидел, и это осознание, вероятно, не добавляло ему спокойствия. Матч 1908 года стал идеологической битвой между прагматичным Ласкером и догматичным Таррашем, который верил только в чистые принципы и считал, что его теория единственно верна и непогрешима. Ласкер выиграл 8:3 при пяти ничьих, и Тарраш, этот великий теоретик, оказался бит.

Матчи с Яновским в 1909 и 1910 годах были уже просто издевательством — Ласкер выиграл 7:1, а потом, когда уязвлённый россиянин попросил реванш успокоил того выиграв матч со счётом 8:0, и Яновский, который пытался атаковать с такой же страстью, с какой его соотечественники пытались строить коммунизм в других странах, каждый раз разбивался о позиционную стену, которую Ласкер воздвигал с непоколебимым спокойствием человека, которому давно уже не нужно доказывать свою силу, потому что она очевидна для всех, включая самых ярых скептиков. Но самым тяжелым испытанием для Ласкера стал матч с Шлехтером в 1910 году, который был самым опасным соперником Ласкера за всю его карьеру. Шлехтер, австриец по происхождению, известный своим феноменальным оборонительным мастерством, умел защищаться так, как будто его фигуры были сделаны из бетона, а эндшпиль для него был родным домом, где он чувствовал себя увереннее, чем в собственной гостиной. Матч сократили до десяти партий, и Шлехтер повел в счете, создав для Ласкера ситуацию, в которой любой нормальный человек начал бы паниковать. Но Ласкер не был нормальным человеком — в последней партии, когда Шлехтер имел выигранную позицию и весь мир уже готовился к смене чемпиона, Шлехтер не выдержал нервного напряжения, совершил ошибку, и Ласкер спасся, закончив матч вничью 1:1 при восьми ничьих и сохранив титул.

Ласкер играет с Таррашем в окружении будущих и действующих королей шахмат — Алехина, Капабланки и Маршалла.

В 1914 году в Петербурге состоялся турнир, который должен был определить, кто станет следующим чемпионом мира, и главным претендентом был молодой кубинец Хосе Рауль Капабланка, который к тому моменту не проигрывал уже три года и считался непобедимым. Капабланка был молод, свеж, он не проигрывал с 1911 года, и многие считали, что Ласкер просто сдаст позиции без боя, потому что старый король уже не способен защищать свою корону от нового поколения. В предварительном раунде Капабланка опережал Ласкера на полтора очка, и казалось, что всё идет по плану смены власти, и уже начали появляться статьи о том, как молодой кубинец свергнет старого математика. Но в финале, когда играли только пять сильнейших, Ласкер сделал нечто невероятное — он набрал 7 очков из 8, разгромив всех соперников, включая самого Капабланку, которого переиграл в сухой позиционной манере, показав, что его машинная игра против старого мошенника, который знает все уловки, не работает. Ласкер доказал, что возраст для него — не помеха, а повод поиздеваться над молодыми, и что его ресурсы далеко не исчерпаны, и даже в сорок пять лет, даже против молодых гениев, умеющих считать на десять ходов вперед, он остается тем, кого победить невозможно.

Именно после Петербурга Ласкер выдал свою знаменитую фразу: «На шахматной доске лгут и притворяются». В этой фразе, если вдуматься, была вся его суть — он никогда не верил в чистую игру, в теорию, в принципы, в то, что шахматы — это наука или искусство. Для него это была война, а на войне все средства хороши, и если нужно притвориться, что у тебя плохая позиция, или сделать вид, что ты боишься, или наоборот, показать, что тебе всё равно, — он делал это без колебаний, потому что понимал, что соперник, который видит перед собой не человека, а логический автомат, начинает сомневаться, и сомнения — это уже половина победы. Он был стар, опытен, циничен и прагматичен, и эти качества позволяли ему выигрывать у тех, кто был моложе, быстрее и, казалось бы, талантливее, потому что он играл не против фигур, а против человека, который сидит напротив, и знал, что каждый человек имеет слабости, даже если он не проигрывал три года.

А теперь тезисно итоги ключевых матчей Ласкера в 1907-1910 годах:

• Матч с Маршаллом (1907): Победитель Кембридж-Спрингса вызвал чемпиона на матч. Результат был сокрушительным: Ласкер выиграл матч до 8 побед, не проиграв ни одной партии: +8 -0 =7. Он показал, что его турнирная неудача в разовой личной встрече была лишь случайным сбоем.

• Матч с Таррашем (1908): Наконец-то состоялся матч с тем, кто когда-то отказал ему в поединке. Ласкер победил с еще более сухим счетом: +8 -3 =5. После седьмой партии он вел 5-1 по победам, не оставив Таррашу ни малейшего шанса. Это было торжество его философии борьбы над сухой теорией.

• Матчи с Яновским (1909, 1910): Давид Яновский, талантливый, но нестабильный атакер, дважды пытался бросить вызов Ласкеру. Оба матча закончились разгромом: сначала +7 -1 =2 в матче из 10 партий, а затем +8 -0 =3 в матче до 8 побед. Ласкер безжалостно эксплуатировал его позиционную слабость.

• Матч с Шлехтером (1910): Это была самая опасная и драматичная защита титула. Карл Шлехтер был известен своим феноменальным оборонительным мастерством. Из-за финансовых проблем матч сократили до 10 партий, что было на руку претенденту. В последней партии в тяжелейшей, напряженной борьбе Шлехтер получил выигранную позицию, но в критический момент не выдержал нервного напряжения и упустил победу, позволив Ласкеру спастись. Матч закончился вничью (+1 -1 =8), и титул остался за чемпионом.

Но к 1914 году на горизонте уже сгущались не только фигуры нового поколения, но и реальная война, которая на четыре года прервет шахматную жизнь, заставит Ласкера бежать из Германии и, в конце концов, приведет к его поражению в Гаване, где Капабланка возьмет реванш за Петербург, но возьмет его не потому, что стал сильнее, а потому, что время работает против Ласкера, и старость, как бы ты ни был талантлив, всё равно побеждает. Но пока, в 1914 году, Ласкер был королем, и его корона сидела на нем так же уверенно, как сигара в его зубах, и казалось, что ничто не может свергнуть его с трона.

Часть 3: Война и мир

Первая мировая война, начавшаяся летом 1914 года, оборвала шахматную жизнь в Европе так же резко, как удар молнии обрывает радиопередачу. Турниры отменили, матчи перенесли на неопределенный срок, а шахматисты разъехались по своим странам, чтобы воевать или пережидать этот кошмар в тылу. Ласкеру, который к тому моменту жил в Германии и считал ее своим домом, пришлось несладко — он был немцем по паспорту, но евреем по происхождению, и эта двойственность в те годы была, мягко говоря, не самым удобным положением для человека, который привык к тому, что его ценят за интеллект, а не за происхождение.

Он остался в Берлине, где мог играть только во внутренних турнирах, потому что международные соревнования были под запретом, а его здоровье, и без того не идеальное, начало сдавать из-за постоянного стресса и неопределенности. В 1916 году он выиграл 5:0 в небольшом матче против Тарраша, который, в отличие от их матча 1908 года, не имел никакого значения для титула, а был просто разминкой для двух стареющих гроссмейстеров, которые не знали, чем себя занять в этом безумном мире. В 1918 году он выиграл маленький турнир в Берлине с участием Тарраша, Рубинштейна и Шлехтера, но это были уже не те баталии, что в Петербурге или Париже — скорее, встречи ветеранов, которые пытались сохранить видимость игры, пока вокруг них рушилась старая Европа.

Однако главная проблема для Ласкера была не в отсутствии турниров, а в том, что его главный претендент, Хосе Рауль Капабланка, эти годы провел в нейтральных Соединенных Штатах, где спокойно играл, выигрывал, набирал форму и не старел, потому что, в отличие от Ласкера, у него не было ни войны, ни беженства, ни необходимости думать о том, доживет ли он до следующего года. Капабланка, который в 1911 году уже бросал вызов Ласкеру и получил отказ из-за разногласий по условиям матча, теперь, в 1919 году, когда война закончилась, снова начал намекать на то, что пора бы уже старому чемпиону освободить место для молодого и талантливого кубинца, который не проигрывает с 1916 года и вообще считает себя непобедимым.

Переговоры о матче длились больше года — Ласкер пытался выторговать себе более выгодные условия, но Капабланка стоял на своем, и в итоге Ласкер сделал нечто такое, что шахматный мир до сих пор не может переварить, как неудачно поданный обед в ресторане: в июне 1920 года он публично заявил, что отказывается от звания чемпиона мира в пользу Капабланки.

Исторический момент. Матч в Гаване 1921 года, где «железная» логика Капабланки встретилась с непоколебимой волей Ласкера.

Это было странное решение, потому что Ласкер, который двадцать семь лет держал корону, вдруг просто взял и отдал ее, как ненужную вещь, и шахматный мир, естественно, не понял, что происходит. Сам Ласкер объяснил это тем, что шахматная общественность не поддержала его условия, что он устал и что Капабланка, дескать, заслужил титул своим мастерством — но за этим стояло что-то другое. Возможно, Ласкер просто не хотел рисковать и проигрывать в матче, возможно, он понимал, что его шансы против молодого кубинца ничтожно малы, но он не мог признаться в этом открыто, потому что это выглядело бы как трусость. А передача титула, хотя и странная, позволяла ему сохранить лицо — он не проиграл, он добровольно ушел, и в этом было что-то от его обычного притворства, которым он так гордился.

Но шахматный мир не принял его отречения — все хотели матч, и под давлением общественности и щедрого финансового предложения из Гаваны (двадцать тысяч долларов — по тем временам огромные деньги) Ласкер согласился сыграть. Однако теперь он шел на матч уже не как чемпион, а как экс-чемпион — формально титул уже принадлежал Капабланке, и Ласкер должен был отвоевывать его обратно. Это был странный, нелогичный ход, который показывал, что Ласкер уже устал от этой борьбы и играет скорее из чувства долга, чем из желания побеждать.

Матч начался в Гаване 15 марта 1921 года и с самого начала стал для Ласкера большим испытанием. Климат Кубы, с его невыносимой жарой и влажностью, оказался для пожилого европейца настоящим адом — он не мог спать, не мог нормально думать, и, по его собственным словам, каждая партия превращалась в борьбу не с Капабланкой, а с собственным организмом, который отказывался работать в таких условиях. Капабланка, напротив, чувствовал себя как рыба в воде — он был кубинцем, жара для него была родной стихией, и он, молодой и полный сил, просто переигрывал Ласкера в позиционных партиях, которые тот сам же и создал.

Первые четыре партии закончились вничью, но затем, явно уступая молодому оппоненту в выносливости, Ласкер стал рассыпаться и проиграл в 5-й, 10-й, 11-й, 14-й партии. Ласкер сдал матч при счете 0:4 по победам при десяти ничьих. Ласкер, вернувшись в Европу, не делал публичных заявлений, не жаловался на жару и не искал оправданий — он просто признал, что проиграл, и отошел в сторону как человек, который осознаёт, что ему больше нечего доказывать.

Некоторые шахматные историки до сих пор спорят о том, можно ли считать этот матч настоящим поражением Ласкера, или это была просто сдача позиций из-за того, что он устал от шахмат и хотел заниматься чем-то другим. Но факт остается фактом: Ласкер потерял корону, которую держал двадцать семь лет, и это был самый длительный срок правления в истории шахмат, который никто не превзошел и не превзойдет, потому что в наше время чемпионы меняются чаще, чем погода в Петербурге, и никто не держится за свой трон так долго, как этот старый математик, который начал свою карьеру в дымных берлинских кафе и закончил ее в гаванской жаре, сдавшись не Капабланке, а собственной старости.

Анализ поражения: Почему пал титан?

Причины поражения Ласкера комплексны и выходят за рамки чисто шахматных факторов:

1. Возраст и физиология: 52 года против 32 лет. В матче-марафоне это было решающим преимуществом Капабланки. Тропический климат усугубил этот разрыв.

2. Потеря практики: Вынужденный пятилетний перерыв в борьбе на высочайшем уровне (с 1914 по 1921 год) не прошел даром. Капабланка же за эти годы не прекращал играть.

3. Психологический тупик: Весь арсенал ласкеровской психологической войны оказался бесполезен против «шахматного робота». Капабланка не поддавался на давление, играя с холодной, нечеловеческой объективностью.

4. Шахматный прогресс: Стиль Капабланки, построенный на безупречной технике и профилактике, был логичным развитием идей Стейница и в чем-то даже антитезой сложной, «грязной» борьбе Ласкера. Капабланка представлял собой следующую эволюционную ступень.

5. Отсутствие мотивации: Глубоко внутри Ласкер, возможно, уже смирился с неизбежным. Его «отречение» говорит о том, что он сам чувствовал: его время ушло.

Часть 4: Феникс из пепла

Поражение в Гаване многие восприняли как финальный аккорд карьеры Ласкера — старый чемпион, которому уже перевалило за пятьдесят, сдал позиции молодому кубинцу и теперь, казалось, должен был тихо уйти в тень, писать мемуары и изредка давать интервью журналистам, которые будут вспоминать его великое прошлое с ностальгической грустью. Но Ласкер, как выяснилось, не был согласен с этим сценарием.

В 1924 году в Нью-Йорке состоялся турнир, который собрал сильнейших шахматистов того времени — самого Капабланку, который после Гаваны считался непобедимым, молодого амбициозного Алехина, который уже начал поглядывать на кубинца с нехорошим прищуром, и других гроссмейстеров, которые хотели доказать, что они не хуже этих двоих: Мароци, Рети, Боголюбов, Маршалл, Тартаковер, Яновский и др. Ласкера на этот турнир пригласили скорее из уважения к его заслугам, чем из расчета на то, что он сможет составить конкуренцию молодым волкам, и многие считали, что он приедет, займет место где-то в середине таблицы и будет доволен тем, что его вообще вспомнили.

Но Ласкер, который всегда любил удивлять публику, сделал нечто невероятное — с самого старта он захватил лидерство и удерживал его до самого конца. Он играл с той же холодной эффективностью, с какой он играл в свои лучшие годы, и его победа на этом турнире стала настоящим шоком для всего шахматного мира, который уже успел похоронить старого чемпиона и теперь вдруг обнаружил, что он не просто жив, а еще и способен побеждать тех, кто считался его преемниками.

Сеанс одновременной игры в Москве в 1925 году.

Эта победа стала символом возвращения Ласкера в большой шахматный мир и доказательством того, что даже в свои пятьдесят шесть лет он оставался одним из сильнейших игроков планеты, с которым нужно считаться всем без исключения.

Через год, в 1925 году, Ласкер отправился в Москву на очередной международный турнир, куда он прилетел живой легендой, и его прибытие в Советский Союз был воспринят как событие государственного значения. В Москве он не только играл, но и давал сеансы одновременной игры, общался с местными шахматистами и даже снялся в эпизоде фильма «Шахматная горячка».

Турнирно всё складывалось для него удачно, он боролся за первое место с Ефимом Боголюбовым, который в те годы был одним из сильнейших шахматистов мира, и казалось, что Ласкер снова может выиграть крупный турнир, как в Нью-Йорке. Но в 12-м туре случилась одна из самых странных партий в его карьере — против мексиканского мастера Карлоса Торре он имел абсолютно выигранную позицию, но вдруг совершил ряд ошибок и позволил сопернику провести блестящую комбинацию с жертвой ферзя, которая вошла в историю как «мельница Торре».

Во второй половине турнира он проиграл еще одну партию и в итоге занял второе место, хотя и опередил Капабланку на пол-очка, что для 66-летнего человека было, мягко говоря, выдающимся результатом. Но сам Ласкер был недоволен своим выступлением и воспринял это как повод задуматься о том, стоит ли продолжать играть на таком высоком уровне, или пора уже уступить дорогу молодым.

Вскоре после этого случился эпизод, который Ласкер воспринял как личное оскорбление — организаторы супертурнира в Нью-Йорке 1927 года не пригласили его, объяснив это тем, что они хотят собрать только сильнейших действующих игроков, и что Ласкер, при всем уважении к его прошлому, уже не входит в их число. В том супертурнире приняли участие всего 6 человек: Капабланка, Алехин, Маршалл, Видмар, Шпильман, Нимцович.

В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, и для Ласкера, еврея по происхождению и интернационалиста по убеждениям, это стало личной катастрофой — он был вынужден бежать из страны, которая была его домом на протяжении десятилетий, и вместе с женой Мартой перебрался сначала в Великобританию, а затем, в 1935 году, принял приглашение советского правительства и переехал в СССР. Ему предоставили должность в Математическом институте АН СССР и все условия для жизни, и это было, вероятно, самым странным поворотом в его биографии, потому что Ласкер, который всегда был сторонником свободы и индивидуализма, вдруг оказался в стране, где свобода была понятием условным.

И здесь в СССР во втором Московском международном турнире 1935 года он в свои шестьдесят шесть лет, не проиграл ни одной партии, набрав 6 побед и 13 ничьих, и заняв третье место, уступив только Ботвиннику и Флору, но опередив самого Капабланку на пол-очка. Это был результат, который не поддавался никакой логике, и пресса всего мира писала о нем как о чуде, которое невозможно объяснить с точки зрения обычной человеческой физиологии, потому что человек в таком возрасте просто не может играть на таком уровне.

Свой последний крупный турнир Ласкер сыграл в 1936 году в Ноттингеме, где за одним столом собрались пять чемпионов мира — действующий Эйве, экс-чемпионы Ласкер, Капабланка, Алехин и будущий чемпион Ботвинник. Это был уникальный турнир, который показал, что шахматная элита все еще жива, несмотря на войны, революции и политические потрясения. Ласкер занял там 7-8 места из 15, что для его возраста было вполне достойным результатом, и это был его последний большой турнир, потому что мир готовился к новой войне.

В 1937 году Ласкеры уехали из СССР в США, и это был еще один загадочный поворот в его жизни — официально они поехали к родственникам, но есть версия, что Ласкер, видя разворачивающиеся в Советском Союзе репрессии, решил не возвращаться, потому что для человека, ценящего личную свободу, жизнь в тоталитарном государстве была невозможна. Так начался его последний, американский период жизни — период, когда он уже не играл в турнирах, но продолжал заниматься шахматами, математикой и философией.

Часть 5: Шахматы как философия

Эмануил Ласкер перебрался в Соединенные Штаты в 1937 году, и этот переезд стал завершающей главой его долгой и бурной жизни, которая вместила в себя столько событий, что хватило бы на десяток обычных человеческих судеб. Ему было почти семьдесят, он был болен, у него не было денег, и если бы не его жена Марта, которая таскала его по миру как цирковой багаж, он бы, наверное, давно осел где-нибудь в европейском захолустье и доживал свой век в нищете и забвении.

В Нью-Йорке он поселился в скромной квартире, которая больше напоминала кабинет старого профессора: книги, бумаги, шахматные доски, сигары — вот и все его имущество, и если бы вы зашли к нему в гости, вы бы увидели старого, уставшего человека с острым взглядом и вечной сигарой в зубах, который сидит за столом и что-то записывает в свой блокнот, не обращая внимания на внешний мир. Ласкер периодически появлялся в полупрофессиональных турнирах и в сеансах одновременной игры. В Чикаго в 1938 году он показал результаты, которые даже для молодого гроссмейстера были бы впечатляющими, а для человека в семьдесят лет они казались просто невероятными: двадцать одна победа при одном поражении и пяти ничьих, а затем двадцать три победы при двух ничьих, и эти цифры говорили сами за себя, хотя никто из зрителей, которые приходили на эти сеансы, не осознавал, что они присутствуют при последнем триумфе старого короля, который уже через несколько лет умрет в полной безвестности.

В 1940 году он начал показательный матч с Фрэнком Маршаллом, тем самым американцем, которого он разгромил в 1907 году, и который теперь сам был уже стареющим ветераном, но все равно хотел проверить, осталось ли что-то от старого льва. Ласкер, который к тому времени уже страдал от почечной инфекции, согласился на этот матч, возможно, из чувства ностальгии. После двух партий он был вынужден прекратить матч из-за резкого ухудшения здоровья, и это стало его последним официальным выступлением.

Эмануил Ласкер умер 11 января 1941 года в нью-йоркском госпитале «Маунт-Синай», и его уход прошел почти незамеченным для широкой публики, которая в тот момент была занята куда более важными вещами — например, подготовкой к войне с нацисткой Германией, которая уже начала кровавую бойню в Европе.

Ласкера похоронили на еврейском кладбище Бет-Олом в Квинсе, Нью-Йорк, и его могила, если вы когда-нибудь решите ее посетить, выглядит так же скромно, как и вся его жизнь в последние годы. Никаких тебе памятников с шахматными фигурами, никаких фанфар, никаких табличек с перечислением заслуг — просто камень с его именем и датами жизни, который стоит среди сотен таких же камней, под которыми лежат другие эмигранты, тоже бежавшие от нацизма и тоже умершие в изгнании.

Но наследие Ласкера не ограничивается его могилой или списком его побед — оно гораздо шире, и оно продолжает жить в нескольких сферах. В математике, например, его имя навсегда останется благодаря теореме Ласкера-Нётер, которую он разработал в начале двадцатого века и которая стала фундаментальным результатом в коммутативной алгебре. Эта теорема изучается студентами-математиками по всему миру, и большинство из них даже не подозревают, что ее автор был еще и шахматным чемпионом, который проводил вечера в дымных берлинских кафе.

В шахматах наследие Ласкера не менее значительно — его «Учебник шахматной игры» до сих пор считается классикой, и его подход к игре, основанный на психологии и прагматизме, повлиял на несколько поколений шахматистов, которые учились у него не столько конкретным ходам, сколько философии игры. Его знаменитая фраза «На шахматной доске лгут и притворяются» стала крылатой, и ее до сих пор цитируют те, кто хочет подчеркнуть, что шахматы — это не просто логическая игра, а поле битвы, на котором побеждает не тот, кто лучше знает теорию, а тот, кто лучше понимает человека напротив.

В философии его наследие менее известно, но не менее значительно — его книга «Борьба», в которой он попытался описать законы конфликта, применимые к чему угодно, от шахмат до бизнеса и политики, до сих пор читается теми, кто интересуется теорией игр и стратегией. Ласкер рассматривал любую борьбу как процесс, управляемый определенными законами, и его идеи о «энергии» борьбы, о моральных факторах и о том, что победа достигается не только ресурсами, но и волей, были настолько опережающими свое время, что их до сих пор изучают в контексте современной теории конфликтов. Он, конечно, не был бы так популярен, как Клаузевиц или Макиавелли, но его подход к борьбе был уникальным именно потому, что он сам был практиком — он сам прожил свою жизнь в постоянной борьбе, и это придавало его идеям ту убедительность, которую невозможно подделать.

Отдельно стоит упомянуть его изобретение — игру «Ласка», которую он придумал в 1911 году и которая сочетает в себе элементы шахмат и шашек, но на уникальной доске с оригинальной механикой формирования колонн из фигур. Эта игра, хоть и не стала массовой и не принесла ему денег или славы, является памятником его неукротимой потребности создавать новое, систематизировать и искать закономерности.

Ласкер прожил долгую жизнь, и в этой жизни было много всего — взлеты и падения, победы и поражения, слава и изгнание. Он умер в изгнании, далеко от Германии, где родился, от России, где нашел временное пристанище, и от Гаваны, где потерял корону. Он не оставил после себя ни состояния, ни дома, ни наследства, которое можно было бы поделить. Только книги, партии, статьи и теорема в математике, которую изучают студенты, не подозревая, что её автор мог одновременно держать в голове три варианта эндшпиля и философский трактат о природе борьбы.

Еврейское кладбище Бет Олом в Квинсе, Нью-Йорк, США.

Ласкер ушёл, но его идеи остались — в книгах, партиях, теоремах. В том числе и в подходе, который мы используем в обучении. Тот же прагматизм, та же работа над ошибками, то же понимание, что шахматы — это не только ходы, а человек напротив. Если вам интересно, как это работает на практике, — запишитесь на бесплатный пробный урок.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»